Кардинал ехал, окруженный своими слугами, а народ смотрел на него. Он нюхал апельсин, но на самом деле это был не апельсин, а своего рода амулет, охранявший его от болезней. От апельсина осталась только кожура, внутренности были вынуты, вместо них лежала губка, смоченная уксусом и всякого рода лекарствами, которые должны были предохранить этого великого человека от заразы, коей был пропитан Лондон. Возможно, народ осуждал его, а некоторые смотрели с откровенной ненавистью. Кто он, человек или Бог? – спрашивали люди самих себя и друг друга. Кто такой этот Уолси? Он такой же простолюдин, как ты и я. А какой роскошью окружил себя на деньги трудового народа! Гурман, получивший специальное разрешение Папы не поститься. Говорят, он никогда не прощает тех, кто не проявляет к нему уважения. Говорят, его руки такие же красные, как и его мантия. Бедный Бекингем! Странно, что призрак обезглавленного герцога не преследует своего убийцу!
Если бы Уолси имел возможность поговорить с народом о герцоге Бекингемском, он сказал бы им, что человек, который любой ценой хочет сохранить благосклонность короля, должен иногда погружать свои руки в кровь. Бекингем был дураком. Бекингем оскорбил Уолси, и Уолси обвинил его в колдовстве и предательстве. Но отрубили голову ему не за колдовство и предательство – Бекингем умер потому, что был очень близким родственником короля. Вот тот самый непростительный грех, который он совершил. Он стоял слишком близко к трону. А Тюдоры не так уж долго сидели на троне, чтобы пренебрегать этим. Именно таким образом добывается благосклонность королей – нужно знать их мысли, предвосхищать их желания. Таким образом можно оставаться у власти, прикрываясь троном, видеть все, держать ухо востро, чтобы можно было услышать любое изменение в интонации короля, быть на чеку, чтобы могущественная марионетка не превратилась во властелина.
Уолси прибыл во дворец и ждал выхода короля. Король наконец появился: после своей поездки в Кент он невероятно посвежел. Его глаза заблестели от радости, когда он увидел своего любимого министра.
– Я хочу посоветоваться с Вашим Величеством по двум вопросам, – сказал канцлер-кардинал, поприветствовав короля и сделав ему комплимент по вопросу его внешнего вида.
– О, эти государственные дела! Ну что же, давайте разберемся в этих государственных делах, мой добрый Томас.
Уолси разложил на столе бумаги, и король их подписал. Король слушал его объяснения, хотя чувствовалось, что он не вникает в их суть и думает совсем о другом.
– Вы прекрасный человек, Томас, – произнес король. – И мы вас любим.
– Забота о Вашем Величестве – это самое дорогое, что у меня есть.
Король весело рассмеялся. Но в его голосе слышались язвительные нотки, когда он ответил:
– Король удовлетворен, ибо быть самым дорогим сокровищем из всех, которыми вы обладаете, мой богатый друг, воистину большая честь!
Уолси почувствовал себя не в своей тарелке, пока не увидел выражение лица короля, которое он очень хорошо знал. Глаза Генриха затуманились, жестокий рот стал мягче, и когда он снова заговорил, его голос звучал почти нежно:
– Уолси, я беседовал с молодой женщиной, умной и прекрасной, как ангел. Она достойна королевской короны.
Уолси, будучи человеком осторожным, скрыл улыбку и едва сдержался, чтобы не потереть от удовольствия руки.
– Достаточно уже того, что Ваше Величество сочтет ее достойной своей любви, – прошептал он.
Король погладил свою бороду.
– Нет, Томас. Боюсь, она никогда не снизойдет до этого.
– Сир, великие принцы, когда они хотели стать любовниками, находили средства размягчить сердца любимых, даже если те были тверже стали.
Король меланхолично покачал своей великолепной головой, представив Анну склоненной над прудом, вспомнив, как гордо она держит свою юную головку… «Я никогда не стану любовницей короля!» – так и слышал он ее голос.
– Эта леди расстроила Ваше Величество, – сочувственно произнес Уолси.
– Боюсь, что да.
– Но это ненормально. – Уолси веселился в душе. Больше всего на свете он желал, чтобы король был занят страстной любовной интригой. Ему это было необходимо: в таком случае эти толстые, унизанные драгоценностями пальцы окажутся подальше от французского пирога.
– Ну что вы, мой повелитель, мой дорогой лорд, ваш канцлер запрещает вам печалиться. – Уолси поближе придвинулся к королю. – А разве мы не можем пригласить эту леди ко двору и найти ей место среди свиты королевы?
Король с благодарностью положил руку ему на плечо.
– Если Ваше Величество тихонько шепнет мне на ухо имя этой леди…
– Это дочь Болейна… Анна.
Уолси едва сдержался, чтоб не хмыкнуть. Дочь Болейна! Анна! Надо же! Старшая дочь надоела! Пошла вон! Теперь нужна младшая!
– Король, мой лорд. Она будет при дворе. Я устрою празднество в Хэмптон-Корте. Маскарад! И попрошу моего повелителя оказать мне честь присутствовать на нем. Леди тоже будет приглашена!
Король улыбнулся. Он был очень доволен. Принц, сказал канцлер – а он очень умный и даже мудрый человек, – обладает такой властью, что может растопить даже стальное сердце. Прекрасный человек этот Уолси! Дорогой Томас! Дорогой друг и великолепный политик!
– Мой милый Томас, – сказал король, и на глазах у него появились слезы, – как я люблю вас!
Уолси упал на колени и поцеловал рубин на перстне, надетом на толстый безымянный палец короля. Я действительно люблю его, думал король. Ему не нужно ничего объяснять. Леди будет служить при дворе, но она окажется там не по желанию короля. Именно этого я и хочу. Уолси все понял без слов. И король знал, что Уолси обделает это дельце очень ловко и тактично.
Жизнь при английском дворе была весьма занимательна, и появление такой живой яркой девушки, как Анна Болейн, не могло остаться незамеченным. Леди встретили ее с интересом и некоторой завистью, джентльмены высоко оценили. Жизнь при дворе текла по двум направлениям: с одной стороны это было веселье, исходящее от короля, с другой – благочестие, проповедуемое королевой. Будучи одной из свиты королевы, Анна была ограничена в своих действиях. Но на балах и приемах, где слуги короля и королевы представляли одно целое, она привлекала большое внимание – никто не танцевал так прекрасно, как она. Когда она играла на клавикордах, спинете или флейте, вокруг нее всегда собиралась толпа. А если она пела, то мужчины становились сентиментальны, так как в ее молодом звучном голосе было что-то такое, что вызывало у них на глазах слезы.
Король все время наблюдал за ней, хотя делал вид, что не замечает. Он хотел, чтобы девушка поняла, что он несколько недоволен ее неуважительным поведением в Хивере и все еще помнит ее легкомысленные заявления и осуждает их.
