Читаем без скачивания Свет женщины - Роман Гари

- Мишель, Мишель...

Она присела на кровать, рядом со мной. Может, она и слушала меня, но голоса у нас еще не было. Наш голос - пока еще только способ драть горло.

- Боюсь, что жизнь, настоящая, реальная, окажется не на высоте, мой друг. Она слишком быстро выдыхается. К несчастью, есть камни, которые не мечтают об эхе, и таких много.

- Да, один великий поэт прекрасно это выразил, великий поэт, который ничего не написал, не говорил о любви и тем смог выразить, какая огромная пустота без нее зияет в нашей жизни. Мне жаль их. Когда любил женщину всем сердцем, всеми глазами, всеми зорями, лесами, полями, родниками и птицами, понимаешь, что любил ее самую малость и что мир - лишь начало того, что вам еще предстоит. Я не прошу вас принять эту религию вместе со мной; я знаю, что вы хотели только помочь другой женщине, сделать ее смерть менее жестокой. Мы проговорили всю ночь, а я почти ничего вам не сказал, потому что ваши уста говорили мне о ней. Вы так и не узнаете, как сильно она в вас верила и полагалась на вас. Мы часто бывали во Фло: она предпочитала вековые леса морским волнам, столь изменчивым. Она знала, что потеряна для этого мира, но на природе этого не замечаешь. Когда ее спрашивали, кто она по знаку, она отвечала, смеясь: "Светлячок". Она любила прикасаться к черной тверди скал, которые грезят о малейшем трепете, о мимолетности. Мы шли среди деревьев навстречу другой паре, через тысячу лет, через десять тысяч, потому что жизнь сама нуждается в смысле жизни. Она говорила, что я идеализирую женщину и поэтому теряется ее сущность; но для нее так даже лучше: она меньше ощущала свою тленность; лишенная доли своей человечности, она становилась менее смертной. Я прекрасно помню то место, тот путь; там был гладкий темный пруд, освещаемый стрекозами, мерцающим блеском, порожденным солнцем и тенью. Враг уже хозяйничал на земле; наши дни были сочтены; она возлагала на тебя свои надежды. "Я хотела бы, чтобы она пришла сюда через год, когда вернется этот сизый туман, и в ее руке твоя рука вспомнит о моей. Хорошо бы, конечно, немного милых стихов, но что уж там: для поэтов говорить о любви значит лишиться оригинальности, а это всегда трудно. Любовь, союз, о чем мы говорим, когда человек исследует Марс, высаживается на Луну, нет, в самом деле, это отсталость, Впрочем, разве кто-нибудь уже сказал, что все, что есть женского, - мужчина, все, что есть мужского, - женщина? Ведь нет. Я знаю, что невероятно глупо расставаться с тобой по каким-то, так сказать, техническим причинам, все эти проблемы с органами, вирусами, еще Бог знает с чем, но поверь мне: я вернусь к тебе другой женщиной. Я много думаю о ней. Даже забавно, как я забочусь о ее красоте. Я не знаю ее, очень может быть, ей недостанет братских чувств, и тогда нам будет сложно, мне и ей. И все-таки я ей уже помогла: ты не сможешь жить без меня, а мое место - вот оно, совсем готово для другой. Я не хочу уйти как воровка; ты должен помочь мне остаться женщиной; нет более безжалостного пути забыть меня, чем отказаться от любви. Скажи ей..." Но к чему все это, Лидия? Ты знаешь, ты понимаешь: мы здесь, вдвоем. Хлеб давно уже изобрели, реке незачем объяснять роднику, откуда она берет начало, а сердце не рассказывает крови, чем оно живет... Давным-давно известно, как образуются безжизненные миры, от какого леденящего душу отсутствия женских губ. Так пусть они чахнут от грусти, потому что земля обратилась в пыль; мне совершенно безразлично, кто из них теперь прах, а кто Бог, потому что ни один, ни другой не могут быть женщиной. Порой я даже отправлялся взглянуть на соборы - Реймский и Шартрский, чтобы увидеть, как сильно можно ошибаться... Смысл жизни имеет вкус поцелуя. Там мое рождение. Я оттуда.

Она наклонилась ко мне, но по ее лицу, которое между тем было так близко сейчас, я не мог понять: оно ли, то, настоящее, наконец, или она просто давала мне напиться. И вдруг, в каком-то стремительном порыве, она обняла меня, прижав к себе, совсем как там, на дне моей памяти.

- Ты вор, Мишель. Разоритель церквей. Тебя в конце концов схватят за осквернение соборов.

Она взяла мою руку и улыбнулась ей:

- А у тебя, оказывается, кулак. Зачем это, а?

- Чтобы мечтать о кулаках. Кулаков еще нет, они ведь выдуманы Гомером. Легенды, рассказываемые старыми цепями новым, чтобы упрочить их.

- И что же, Мишель? Что дальше?

Мои пальцы коснулись ее губ, долго блуждали по ним, чтобы снова научиться благословлять. Моя рука прошлась по ее волосам, забравшим у возраста все, что было в нем самого светлого, по морщинкам - сначала в улыбке, потом на лбу, вертикальная черточка, словно распятая на крыльях бровей, потом вокруг глаз, такие мелкие, так тщательно прорезанные. Жизнь мастер в таких работах.

- Ну вот, ты здесь, здесь свет женщины. Другие, может быть, в состоянии жить вдали от него, но не я.

Глава IX

Когда, я открыл глаза, бледный день занимался за окнами, проникая сквозь шторы в сопровождении непременного аккомпанемента лязга мусорных бачков. Ночные воды убывали" унося с собой непроницаемость: мебель, вещи, одежда, настенные часы, материализовавшись, теперь со всех сторон глядели иа меня. За нормой удаляющейся ночи я мог разобрать одну руку Лидии и ее кисть, свободную и одинокую. Я наклонился к ней, задержавшись еще на мгновение в этом укрытии. Она, конечно, притворялась спящей, чтобы ничего не усложнять. Может быть, она ждала, чтобы я ушел, потому что целая жизнь - это слишком долго, она, должно быть, начинала бояться грядущего. Я встал, оделся. Горничная должна прийти через час, но я хотел быть там раньше нее. Хотел сесть рядом, подождать немного: в конце концов, мне ничего не известно о смерти; к тому же мы никогда не нуждались в словах, чтобы понять друг друга. А между тем мы договорились, что я больше не увижу ее, после...

Совершенно не могу представить, на что я буду похожа. Говорят, вид обычно у всех спокойный, умиротворенный, словом, еще одна гадость напоследок...

Я вернулся в спальню. Лидии там не было. Я нашел ее в кухне. Сел напротив, ничего не говоря, и стал пить кофе. Дневной свет пролился на ее лицо, и... сколь дороги показались мне эти следы усталости, эта осунувшаяся бледность, морщины! Старьевщик утра ничем не разжился и лишь поднял в цене то, что пришел охаивать.

- Лидия, ты не могла бы пойти туда со мной?

- Хорошо.

- А потом мы сразу уедем. Паспорт при тебе?

- Да. Я давно уже готовилась бежать.

- Прямо оттуда - в Руасси. Можно для начала в Мексику.

Зазвонил телефон. Звонили долго. Она не подошла.

- Это Ален. Он звонит каждое утро... Я не смогу отправиться с тобой так далеко, Мишель. В тебе есть какая-то религиозная одержимость любить женщину, и в этом больше именно одержимости, за которой теряется сама женщина. Оно слишком возвышенно для меня, твое падение. Ты падаешь слишком высоко. Ты вне себя от горя, и я не знаю, кто ты на самом деле. Уезжай один, а через три месяца, через полгода ты вернешься, и мы попробуем познакомиться заново. Посмотрим. Хотелось бы, чтобы я ошибалась, мне даже только этого и довольно, но ты должен мне помочь. Это трудно - изо дня в день, шаг за шагом, по миллиметру. Мы всегда еле-еле пробираемся навстречу друг другу.

В настоящий момент ты не являешься самим собой. Ты - это она. Скажу больше: речь уже не только о ней или о тебе, и вовсе не обо мне, но о великой битве. Ты ведешь какой-то дикий бой за честь человека. Ты отказываешься быть побежденным. У тебя сжимаются кулаки. Я прекрасно понимаю, что сейчас речь о нас, обо всех, как и каждый раз, когда предстоит покончить с несчастьем. Я думаю об этих замечательных швейцарцах и шведах, хирургах, помогающих в завалах Бейрута: они спасают не только тех, кого спасают, они делают гораздо больше, даже когда никого не удается спасти... И ты, ты так любишь другую женщину, что слишком легко отдаешь все.

- Ты взвешиваешь свои "за" и "против", Лидия, Можно ясно видеть, но как научиться ясно надеяться? Любовь - это путешествие, в которое пускаются без карты и компаса и где уберечь тебя может только собственная осторожность. Ты подумала и решила, что это у меня слепая вера: женщина, "Он остался в первой попавшейся часовне и стал молиться". Но скажи мне, кто в наши годы станет говорить такое? Кто осмелится? Кто осмелится сегодня заявить о своем постоянстве? Кто осмелится сказать, что честь, мужество, смысл и смелость быть мужчиной - это женщина? И еще раз: я даже не прошу любить меня, я говорю только о братстве. Я прошу тебя быть рядом со мной и не замечать несчастье назло ему. Нет выше славы для человека. Женщина, мужчина - кости падают и своим раскладом уничтожают всякую случайность. Нам нужно быть слишком набожными, чтобы оказаться среди всех этих карточных соборов.

- Мишель, искусственное дыхание может вернуть к жизни, но жить этим постоянно - невозможно.

- Жить будем потом. В данный момент мы можем только дать шансу шанс. Мы живем в такое время, когда каждый кричит от одиночества и никто даже не задумывается, что кричит от любви. Когда люди умирают от одиночества, они всегда умирают от любви.