Пляж продолжал жить своей праздной жизнью: шумело море, визжали дети, гоготали взрослые, вопило радио, перемежая музыку грозными предупреждениями о вреде солнечной активности, где-то кричали «караул», а по акватории сновали взад-вперед катамараны.
Я упал на матрац и задумался. Кто-то из великих сказал: «Думать, хоть изредка, полезно – появляются извилины». Хотя, с другой стороны, в пустой голове мыслям как-то просторнее. Но это уже мой вывод. Итак, я задумался и скоро похвалил себя за умение прислушиваться к советам великих. Искать следует в гостиницах и ресторанах, понял я. Не спорю, догадка не блистала оригинальностью, но я был доволен. В конце концов, я не гигант мысли.
Теперь мне некуда было торопиться. Вскоре на небо надвинулись толстые тучи синюшного цвета, и солнце исчезло в их жутких объятиях. Когда налетел резкий ветер, я собрал манатки и двинулся к себе. Проходя мимо администратора, задал ему (так, на всякий случай) несложный вопрос и неожиданно для себя получил на него утвердительный ответ.
Вечером, в девять часов, я сидел в ресторане при гостинице, ел, не торопясь, цыпленка и поглядывал по сторонам. Ресторанные страсти еще не разгорелись: оркестр вяло, явно настраиваясь, щипал струны, никто толком еще не подвыпил и не рвался в пляс, гости вели себя пристойно. Наконец, в сопровождении шестерых кобельков появилась та, за кем я охотился. Это была броская, пикантная особа, чертовски хорошо одетая и причесанная. Кто-кто, а уж я-то знал, как она любила и умела одеваться и причесываться. К тому же, она была не только хороша, но и умна. Это я тоже знал. Боб Дюдюкин, однажды побеседовав с ней, с восхищением признался мне:
– Хороша! Бывают же такие. Где ее откопал?
Наверное, Боб всегда хотел много знать, потому он так рано состарился.
– Это тайна, Боб…
Звали ее Анжелика. У нее были роскошные русые волосы, и однажды она едва не стала матерью моего ребенка. Впрочем, спорить не буду – возможно, и не моего. Потом она сбежала от меня из Надыма, прихватив с собой заодно и мои накопления. И вот теперь, наконец, мы свидимся…
Я встал, бросил на стол возле блюда с обглоданными останками цыпленка несколько купюр, и, не спеша, под гитарное треньканье, направился к выходу. Через две минуты я уже открывал дверь номера моей беглянки, а еще секунд через двадцать приступил к серьезному исследованию содержимого ее чемодана и сумок. Потом я обшарил кровать, ванную, но тайник, где лежало несколько паспортов и немного денег, оказался в углу под паркетными брусками, на коих стоял торшер. Я выключил свет, сел в кресло и, как в добрых традициях детективных фильмов, приготовился ждать. Надо заметить, что пока я проматывал деньги в ресторане и ковырялся в Анжеликиных тряпках, бушевала гроза. Ливень в сопровождении грома и молний был таким сильным, что казалось Черное море опрокидывается на город. Под грохот небесной канонады беззвучно открылась дверь, и до меня из коридора донесся веселый разговор: моя любимая обещала кому-то быть готовой через полчаса. Она закрыла дверь, включила свет, и я предстал пред нею во всей своей красе.
После длинной и немой, естественно, сцены она, наконец, сказала:
– Господи, Королев, как ты мне надоел! Ну, чего тебе надо?
– Во-первых, я тебя люблю. Во-вторых, ежели не хочешь со мной жить – отдай мои деньги… Нехорошо.
Она сказала:
– Отдам. На днях. Мне начинает фартить.
В номер громко и назойливо постучали, дверь открылась, и в прихожку ввалились два субъекта из ее «свиты».
Анжелика обернулась и сказала:
– Сейчас!
Тот, кто был повыше и поплечистей, с угрозой спросил, показывая на меня:
– Это что за чмо?
Я прикрыл глаза. Драка не входила в мои расчеты: будет шум, придется сматывать удочки, мне вовсе не хотелось расставаться с предметом моих грез, пока я не взыщу с нее должок.
– Это мой доктор… А теперь убирайтесь, – сказала моя перелетная птичка и начала раздеваться.
– Ты что, собираешься с ними баиньки? – спросил я, когда мужики, поворчав, ушли.
– Да.
– Со всеми сразу?.. – не без ехидства осведомился я.
– Со всеми. У них большая наличность – не скупятся.
– Это безумие! – сказал я. – Они передерутся или угробят тебя.
– Такое их условие. А теперь пора. Встретимся завтра, если спасусь.
Я сделал еще безуспешные попытки отговорить ее от авантюры, а потом плюнул, обозвал шлюхой и отправился к себе.
Разбудил меня стук в дверь. Было свежее после грозы утро, на акации перед окном чирикали, прихорашиваясь, воробьи. Я натянул брюки и спросил через дверь, какого черта надо.
– Вам телеграмма!
Ни посылки, ни письма, ни тем более телеграммы я ни от кого не ждал. Я сунул газовый пистолет в карман, прижался спиной к стене и повернул ключ. Когда я открывал замок, ожидал узреть кого угодно – дьявола, носорога, милиционера, но только не хахалей моей потаскушки. Но это были они, и вид их рож не давал мне никаких шансов надеяться на пощаду.
– Где твоя сучища, доктор? – сразу с места в карьер взял плечистый и угрожающе вытащил довольно увесистый ножичек.
– Откуда мне знать? – опешил я. – А что случилось?!
– Ни хрена себе! – взревел, распаляясь, плечистый. – Обчистили нас на пять лимонов – и издеваются!
Становилось довольно шумно в это умытое, свежее, веселое утро, а я люблю тишину. Поэтому когда плечистый неосторожно сделал в мою сторону шаг, он тут же наткнулся своим животом на носок моей мокасины и, обмякнув, благополучно свалился со своей сабелькой на пол.
Остальные дружно кинулись на меня, но я уже стрелял…
Спустя несколько минут я сидел, распаренный от бега, в своей тачке и прогревал мотор. А потом я погнал «ниву» в леса, в горы, и никто не догадывался, где лежит конечный пункт моего путешествия. Я мчался туда, где спряталась моя Мессалина, а укрылась она наверняка в урочище Оленьем, у старого лешего Андреича: у него мы не раз бичевали…
Так оно и вышло! Анжелика была восхитительна. Я вновь раскис, упал в ее объятия, и по ночам мне снилась не только она, но и тугой сверток из пачек с дензнаками, обещанный ею. Пролетела как миг неделя любовных утех. В одно прекрасное утро я не обнаружил рядом с собой моей невесты, а во дворе – моей машины.
– Ось до пьяти часив була, – сказал Андреич, чихая и кашляя от табака. – Як пьять стукнуло – она гоп в «Жугуль» – и тикать! И усе…
Я обшарил аэропорт, вокзал, но обнаружил «ниву» на незаметной станции Плаксейке. Отсюда, значит, стартовала новоявленная миллионерша в неведомую даль. Где ты, моя лебедушка? В какие края унес тебя леший?
…Ключ от машины лежал на месте, в тайнике, под днищем.
Я завел мотор и взял курс на Ставрополь – в гости к Бобону. До самой Невинки я рыдал и смеялся, размышляя о подлюжном женском коварстве, о страшной роли прекрасной половины человечества в жизни доверчивых мужиков… А когда на заправке полез в багажник – то чуть не подавился куском колбасы, которую жевал: под газетой, возле домкрата, смирнехонько лежало несколько пачек дензнаков самого высокого достоинства.
Вернула-таки должок! Я поздравил себя с довеском!
И простил ее…
Карлик
I
Дежурный врач новозеланской городской больницы Андрей Босовицкий (в гневе):
– Где ты шлялась?! Где тебя носило?!
Дежурная медсестра Катюша Василискина (в ужасе):
– Андрюш, ей богу! На минутку… В сортир бегала… Вон еще крутится магнитофон…
Андрей (свирепея):
– Какой магнитофон?
Катюша:
– Ну… Попросил записаться на пленку… говорил – исповедь… Целая кассета на малой скорости… Вообще-то бред. Можешь послушать…
Разговор возник в два двадцать ночи в одноместной, с претензией на роскошь, больничной палате (помимо тумбочки в помещении красовались микрохолодильник «Морозко» и навеки умолкший телевизор «Березка») города Нового Зеланска поздней осенью 1990 года. На койке перед разгневанным врачом и испуганной медсестричкой покоилось сухое и крайне морщинистое, как ядро грецкого ореха, небольшое тельце старца, с рожками на лысой голове. Катюша не узнавала в нем своего собеседника: несколько минут назад на кровати лежал вполне еще бодрый, хоть и доходяга, старичок. Конечно, лежачий, но руками и ногами брыкался…
Андрей (смягчаясь):
– Чертовщина… Заглянул к тебе, думаю, как ты тут, – а он не дышит. Пульса нет. И на моих глазах – прямо жуть – меняется… на глазах! Кожа вся сморщилась, объем резко уменьшился. Смотри, у него и рога… Как ты думаешь, что это? Может, сообщить куда надо, позвонить главврачу, что ли…
Андрей нервно закурил, походил по палате, посмотрел на магнитофон, надавил клавишу…
Катюша, одеревеневшая, столбом стояла подле тумбочки и табуретки.
II
«…Я, сестрица, никакой не сумасшедший, не подумай ничего такого. Просто исповедь моя выглядит фантазией… Слушай. Родился я в 1530 году от Рождества Христова в мыльне тятеньки моего, царского стольника Федора Отбабахина, под вечер, когда меняли маслице в лампадках. Вот, смеешься… А ты не смейся. Не смешно… Ты слушай – и запоминай. Хотя, впрочем, магнитофон пишет. В лампадках, значит… Я глотнул настоянного на мяте горячего духа и заверещал. Ночью прискакал тятенька мой, долго разглядывал меня, пил квас из ковшика, шевелил пальцами возле носа моего, сюсюкал ласково:
