Читаем без скачивания Бабье лето - Юрий Слёзкин

Князь высоко поднял свой бокал. Лицо его было вдохновенно.

Все нашли речь его великолепной, вполне соответствующей действительности; поздравили кстати Карла Оттоновича с прелестным хозяйством и почувствовали повышенную энергию и желание работать на плодотворной ниве.

— Великолепно, восхитительно! — кричал прокурор.— Но не думает ли хозяин, что волчата заждались нас?

Это восклицание еще больше воодушевило гостей. Все поднялись из-за стола.

Показав глазами, чтобы Галдин следовал за нею, Анастасия Юрьевна поспешно прошла в полутемный будуар свой и там, обернувшись к нему, привлекла его к себе и молча, в порыве переполнявших ее любви и счастья, прижала его голову к своей груди.

Анастасии Юрьевне во что бы то ни стало захотелось поехать в Витебск вместе с Галдиным. Как ее ни отговаривал от этого Григорий Петрович, она настаивала на своем. Наконец, она даже сказала, что если он не поедет с нею, значит он ее не любит. На нее все чаще нападал страх за его любовь; она стала больше нервничать и делать много рискованных вещей. Так, она недавно приехала в Прилучье без мужа и, конечно, вся дворня это видела.

— Я хотела посмотреть, как ты живешь,— робко оправдывалась она.— Мне так хотелось это, я думала, что ты не очень рассердишься на меня…

— Конечно, я не могу сердиться на тебя, но неужели ты не понимаешь, что этим себя ставишь в неловкое положение и усиливаешь слухи, которые и так распускают про нас! Не думай, пожалуйста, что я боюсь, ты сама знаешь, как мне тяжело скрываться, но ведь надо делать что-нибудь одно — или прятаться, или откровенно во всем сознаться мужу. Последнее гораздо больше мне по душе, и я не понимаю, что тебя останавливает…

Он был очень взволнован. Даже прошелся несколько раз по комнате.

Она смотрела на него с нескрываемым восхищением.

— Я всегда повторял и буду повторять, что такое положение долго продолжаться не может. Оно тягостно для меня, обидно, и более того, ничего не обещает впереди. Мы не в Петербурге, где можно спрятаться; здесь мы у всех на глазах, и неужели ты думаешь, не найдутся гнусные люди, которые рады будут сделать какую-нибудь пакость, пуститься даже на шантаж. Я очень прошу тебя — подумай об этом! Мне больно сознаться тебе, но, право, наши встречи с тобой, кроме наслаждения, которое они дают, приносят мне всегда тяжелое чувство виновности… то, что я вор,— вор поневоле, и ты не знаешь, как это больно!

Глаза ее потухли, она ответила глухо:

— Конечно, я знала, ты уже тяготишься мною!

Он сжал кулаки от досады. Он так хотел, чтобы его поняли, чтобы сознали необходимость совместной жизни — конечно, уж не потому, что она ему в тягость! Какие дикие мысли рождаются в голове этих женщин!

— Да что же это, наконец! — воскликнул он, останавливаясь перед нею.— Зачем ты себя и меня мучишь! Кто говорит тебе об охлаждении? Ведь желая, чтобы все изменилось, чтобы ты стала мне настоящей женой, я только и думаю о нашей любви!

— Но это невозможно!

— Почему невозможно? Я сам поеду к нему и расскажу все. Он должен же будет понять, в чем дело…

— Он никогда не согласится на это,— настаивала она.

— Почему? Во всяком случае, его можно заставить! Что за вздор!

— Нет, нет, ты его не знаешь… Он никогда не согласится… Он… нет, не надо даже думать об этом…

— Но объясни же мне…

Она притянула его к себе и спросила:

— Так ты мне скажешь, когда разлюбишь меня?

— Зачем это говорить… я так далек от мысли…

Она перебила его:

— Хорошо, я верю тебе, верю… мой родной, мой единственный…— смеясь, она притянула к себе его голову.

— Я так счастлива, так счастлива… ты не рассердишься, если я тебя попрошу?..

— О чем?

— Я хотела бы, нет, мне совестно… я хотела бы выпить вина за наше примирение… Да, да, за нашу любовь, совсем немножко…

Ему безотчетно стало страшно.

— Охотно,— сказал он,— я сейчас скажу, чтобы дали шампанского, но не вредно ли тебе это будет?.. Сегодня так душно! А впрочем,— поспешил он добавить, видя ее нетерпеливое движение,— конечно, я сам хочу чокнуться с тобою…

— О нет, это совсем не вредно,— говорила Анастасия Юрьевна,— какие пустяки! Я себя так хорошо чувствую, как никогда еще. Это все его фантазии: он думает, что у меня наследственность… Но ведь он ничего не понимает! Напротив, вино меня оживляет.

Она пила шампанское, чокалась с Григорием Петровичем, смеялась и чувствовала себя прекрасно: совсем как дома,— уверяла она. Тогда же ей и пришла в голову мысль проехаться вместе в Витебск.

— Это будет так интересно! Мы поедем с тобой водном вагоне, а потом наймем извозчика и будем кататься. Я надену густую вуаль, так, чтобы меня никто не узнал.

Она с увлечением рассказывала о том, как они будут счастливы вдвоем, гуляя по Витебску, и радовалась, как молодая девушка, всем этим таинственным сговорам. Кончилось тем, что и Григорий Петрович увлекся ее мыслью.

Они условились, что выедут утром, каждый со своей станции (в Прилучье и Теолин можно было попасть с двух разных станций одной дороги), чтобы не возбудить подозрений. Она скажет мужу, что едет за покупками. Ему и в голову не придет, тем более, что он теперь очень занят полевыми работами.

В условленное утро Галдин выехал из дому в одиночном шарабане. Сначала накрапывал мелкий дождь, но потом небо прояснилось, глянуло солнце, день наступил такой ясный, веселый и молодой, что невольно хотелось радоваться. Осина кое-где покраснела, но воздух был напоен влажным запахом травы и листьев, казалось, будто опять вернулась весна.

В вагоне Григория Петровича встретила Анастасия Юрьевна (она села на предыдущей станции).

— Сюда, сюда! — махала она ему.

Он вошел в купе. Они поцеловались.

— Ты рада? — спросил Григорий Петрович, глядя в ее темные глаза.

— Рада ли я? Я так счастлива!

Они уселись в угол, близко друг от друга и, не переставая, болтали разные глупости, какие приходят в голову, когда люди очень счастливы, очень влюблены. Они еще ни разу не чувствовали себя так легко, так свободно. Их занимало, как детей, сознание, что вот они едут вдвоем, и все принимают их за мужа и жену. Им казалось, что даже кондуктор как-то особенно одобрительно взглянул на них, когда отбирал билеты.

До Витебска было всего два часа пути.

Вскоре блеснула Двина, на берегу ее все чаще замелькали серые домишки предместья. Потом показался белый дом губернатора, старый собор, весь зеленый бульвар.

Поезд остановился. Кинулись в вагоны носильщики. Поднялась суматоха.

Анастасия Юрьевна пугливо прижалась к руке Галдина, опустив густую синюю вуаль.

— Ты никого не видишь из знакомых?

— Нет, кажется, никого нет,— успокоил ее Григорий Петрович, пробираясь к выходу.

Пришлось подняться на виадук, а оттуда уже пройти в залу первого класса.

Вокзал был полон. Приезжих было мало, провожающих и встречающих немного больше, но более всего было здесь праздношатающихся. Гимназисты, кадеты, юнкера и студенты с видом победителей расхаживали среди толпы девиц всех положений, всех возрастов. Они занимали все стулья, мешали путешественникам и лакеям, наполняли одуряющим гулом высокие своды залы, чувствовали себя так же весело и непринужденно, как где-нибудь на вечеринке.

— Мне страшно,— шепнула Анастасия Юрьевна. Галдин ничего ей не ответил, проталкиваясь вперед. Он сам чувствовал себя несколько смущенным под любопытными взглядами, бросаемыми на его спутницу со всех сторон. У подъезда стояли извозчичьи пролетки. Они налетели на Галдина со всех сторон, предлагая свои услуги. Он выбрал более опрятный экипаж, они поехали.

— Верх, верх,— волновалась Анастасия Юрьевна,— ради бога, поднимите верх.

Когда Галдин зачем-то обернулся назад, он увидел знакомую фигуру. Маленький полный господин в белом кителе глядел им вслед.

«Черт возьми, да ведь это почтмейстер»,— досадливо подумал Григорий Петрович, но ничего не сказал своей спутнице, чтобы еще больше не обеспокоить ее.

Пролетка тряслась по неровной мостовой вдоль низеньких грязных домов. Едкая пыль оседала на платье, забиралась в глаза и рот. По тротуарам ходили все те же гимназисты и студенты в фуражках с широкими полями и желтых ботинках. Старые евреи сидели у своих лавчонок, а у ворот собирались еврейки и о чем-то спорили визгливыми голосами. Городовой зевал на вывески.

Переехали через мост. Внизу под каменными быками сидели на отмелях мальчишки и ловили рыбу, иные купались — бронзовые и худые, как маленькие дикари, они кричали непристойности бабам, мывшим на берегу белье. За мостом извозчик свернул направо, мимо белого здания гимназии, тощего палисадника и предводительского дома.

— Куда же мы? — спросил Григорий Петрович: тряска по камням его раздражала.