ты, смотри, никому про неё не говори и никого сюда не пускай. Ясно? – Глафира коротко кивнула и сделала некое подобие реверанса.
Я велел заложить два экипажа, а потом попросил новую горничную помочь мне одеться. Она опять молча согласилась, вынула из шкафа тонкую блузу с кружевными манжетами и манишкой, сюртук, парочку жилетов из приятной ворсистой ткани. Тот, что был потемнее, я надел первым, вторым шёл почти кремовый с позолоченными пуговицами и более глубоким вырезом. Поверх всего этого «великолепия» я натянул сюртук. Глафира предлагала для большей важности надеть ещё один жилет, но я отказался. Странные у местных богатеев понятия о респектабельности, я вам доложу.
Рана на плече почти затянулась, но побаливала. Однако, несмотря на дискомфорт, руку я всё-таки решил не подвязывать — как-нибудь перетерплю боль. На шею Глафира повязала мне платок, такой тоненький и воздушный, что я внутренне подивился, как могли умельцы в те древние времени сотворить этакое изысканное чудо.
Немного подумав, Глаша достала из того же шкафа шкатулку из красного дерева с инкрустацией, видимо, драгоценными камнями. Открыв её, она поставила вещицу на комод. В ней я обнаружил мужские украшения: перстни, броши, браслеты и другие. Но самое главное — там находилось портмоне!
Собрав в кулак всю свою волю, чтобы не выдать радости, я небрежно взял в руки кошелёк, раскрыл его и заглянул. Несколько ассигнаций вселили в меня уверенность, что денег на покупку крепостных в богадельне, может быть, хватит. Если что — выменяю людей на перстень с красным рубином и брошь с изумрудами. Поэтому я тут же переложил портмоне в нагрудный карман сюртука, на палец водрузил выбранный перстень, а брошью Глафира зафиксировала узел шейного платка.
Пока я одевался, Маринка умяла завтрак, свернулась калачиком в уголке моей огромной кровати и отрубилась. Я посмотрел на неё с нежностью — умаялась, бедняжка… Почему-то мои чувства к ней не притупились, несмотря на то, что это уже была внешне совсем другая девушка. Я-то ведь знал, что эта цыганочка — моя Маринка, и мне этого было достаточно.
Трясясь в своей карете по дороге, я старался воскресить в памяти то, что читал про богадельни конца XVIII — начала XIX веков. Мне вспомнилось, что в 1712 году царским указом было вменено губернскому приказу в целях борьбы с нищенством и беспризорностью организация приютов для увечных, неспособных к работе, престарелых и бродяг. Их и называли богадельнями.
Царь Пётр I, помнится, даже выделял из государственной казны для содержания убогих хлебное и денежное жалованье. После него и другие царские особы постоянно указывали на необходимость борьбы с нищенством и бродяжничеством. Но нужного контроля, похоже, за состоянием богаделен не проводилось. Поэтому, как водится испокон веков по наши дни, до самих нуждающихся доходило слишком мало. Начальство, в чьи заботы входило курирование сих заведений, львиную долю забирало себе, а иных презренных в приюте даже умудрялось продавать. Особенно это касалось детей, которых помещали в богадельни младенцами.
Вообще-то для детей-сирот в России были организованы специальные сиротские дома. Но это правило распространялось в основном на большие города. В небольших поселениях довольствовались одной богадельней, где вместе с инвалидами и стариками находились и малыши, пойманные с поличным за выпрашиванием милостыни, либо найдёныши. В возрасте старше пяти лет они охотно раскупались помещиками и становились крепостными. Стряпчии, оформляющие сделки подобного рода и выправляющие «документы» сиротам, разумеется, тоже получали некий барыш от своей «работы».
Морально я был готов увидеть нищету и запустение в богадельне, куда направлялся. Но реальность превзошла все мои ожидания. Девочки, выставленные передо мной для выбора, были истощены так неимоверно, что смотреть без слёз на них было невозможно. Одеты они были в откровенные лохмотья, лица были грязны и исцарапаны. На лицах, руках и ногах некоторых были явно следы побоев.
Я отобрал пять девчонок, стараясь указывать на самых измученных. Стряпчий был удивлён моим выбором, хмыкнул, но спорить не стал. Быстренько сварганив нужные бумаги, он забрал деньги и удалился. Оставшихся после покупки малышек увела назад дряхлая старушонка, столь же убого одетая.
Короче, сегодня же стану писать Павлу I жалобу на местную власть. Надо только по-умному её составить. Такого безобразия я не ожидал и был просто шокирован увиденным.
Покупка мне обошлась так дёшево, что я просто обалдел. Девочки годовалые стоили всего пятьдесят копеек — чуть дороже свиньи и немногим меньше старой клячи на убой. Мои же будущие крепостные обошлись мне в свои три-четыре года по семьдесят копеек за душу.
Купленных девчонок я посадил во второй экипаж. Конечно, можно было бы довезти их и на обычной телеге, но мне не хотелось «светиться»: меньше глаз — спокойней жизнь.
Хорошо, что Глафира заботливо сунула мне перед выездом корзину с пирожками на тот случай, если я задержусь в Шигонах с делами и не найду, где пообедать. Умница! Я мысленно поблагодарил её за это. Обедать в богадельне, хотя меня и настойчиво звал за стол главный смотритель, я отказался. Отверг я и его предложение обмыть сделку у него в доме. Но и пироги есть после увиденного я не мог — передал корзину девчонкам.
О том, как они набросились на еду, можно было бы написать отдельную историю. Девчонки запихивали пальцами огромные откусанные куски, потому что те не помещались во рту, облизывали грязные руки, собирали крошки с колен и отправляли их туда же — в рот. Слёзы наворачивались наблюдать такое зрелище…
На обратном пути я приказал кучеру заехать в лавку, где я прикупил рулон льна, заплатив за него почти рубль. Не знаю, дорого это вышло или нет, но ткань мне была нужна — девчат надо было обязательно приодеть, не в лохмотьях же они будут у меня ходить. Да и Маринке надо было что-то придумать, её нынешний цыганский наряд всем сразу бросался в глаза.
На обратном пути мы по моей просьбе проехали по дороге дальше поворота на наш посёлок и направили колёса в Никитинку, к дому батюшки Никодима. Я решил сразу покончить с проблемой, выправив документы на купленных детей, тем более что насытившиеся малышки заснули, так что торопиться домой пока не было особой причины.
Никодим встретил меня радушно, пригласил в дом и предложил вместе с ним отобедать. Я отказался, ссылаясь на загруженность делами, но отметил, что у меня к нему важное и срочное дело. Поп немного расстроился, поскольку ему, видимо, хотелось поболтать и узнать побольше обо мне из непринуждённого разговора, который, по его мнению, завязался бы
