в Каабе, и не признают других. Одни считают правильным совершать обходы вокруг Каабы в обычной одежде, другие шьют для этого специальный ихрам, а третьи единственно правильным признают обхождения в обнаженном виде. Сторонники разных богов и разных обрядов невольно подрывали авторитет друг друга и мешали созданию религиозной системы, которая могла бы иметь всеобщее значение. Более того, многообразие уменьшало и саму религиозность, толкало некоторых склонных к духовным поискам людей к скептицизму, а то и к полному отрицанию святости не только идолов, установленных в Каабе, но и самой Каабы. Предания упоминают об одном мекканце, который проповедовал свое учение о едином невидимом боге, прислонившись к Каабе, – по понятиям арабов, знак высшей неучтивости и презрения к храму; впрочем, за такое из ряда вон выходящее поведение дерзкого осквернителя святыни в конце концов выгнали из города.
Близкое знакомство с Каабой могло пробудить у Мухаммеда ранний интерес к религиозным вопросам, но не могло привить такую систему представлений, которая бы исключала дальнейшие поиски.
В возрасте восьми лет Мухаммед пережил крупное горе – умер его дед и опекун Абд аль-Мутталиб, который незадолго до этого в качестве представителя Мекки совершил важную дипломатическую поездку в Сану, столицу Йемена, для налаживания отношений с новыми властителями Южной Аравии – ставленниками персов. Перед смертью, приводя в порядок все свои дела, он вызвал к себе старшего сына Абу Талиба и поручил ему, в частности, как будущему главе клана Хашим, заботиться о Мухаммеде. Согласно преданиям, он призвал также дочерей Сафийю, Барру, Атику, Умм Хаким, Умайму и Арву и попросил их исполнить в его присутствии те похоронные славословия, которые они сочинили по случаю его предстоящей смерти.
Сафийя в таких словах оплакивала своего отца: «Мне не заснуть от воплей плакальщиц по человеку, достигшему венца своего жизненного пути!
Слезы мои текут, как жемчужины, – плачу я по благородному, не ведавшему жалкого слабоволия, чья добродетель очевидна всем!
О, благородный Шейба, исполненный достоинства, мой добрый отец, наследник всех добродетелей, правдивый дома, не слабовольный, стоящий твердо и уверенно!
Могучий, внушающий страх, из тех благородных, чья доброта и благоволение подобны дождю в пору, когда у верблюда иссякает молоко.
Благородным был твой дед, лишенный даже пятнышка позора, превосходящий всех людей, зависимых или свободных, великодушный, знатный, величественный и могучий, как лев!
О, если бы людей могла обессмертить древняя слава (увы, бессмертие недостижимо!), мой славнейший и знатнейший отец заставил бы свою последнюю ночь длиться вечно».
Барра назвала Абд аль-Мутталиба «удачливым, прекрасноликим, щедро расточающим дары, славой превосходящим свой народ» и закончила свою элегию скорбным восклицанием:
«Смерть пришла к нему и нет ему пощады!
Перемена, судьба и рок настигли его!»
«Шейба, достохвальный, удачливый, надежный, непоколебимый! – восклицала Атика. – Острый меч на войне, разящий своих врагов! Отходчивый, щедрый, верный, отважный, чистый и добрый!
Его дом гордо утвердился в высокой чести, вознесся к славе, недоступной другим!»
«Плачь по наилучшему из людей, ездивших когда-либо верхом, твоему доброму отцу, источнику свежей воды!» – рыдала Умм Хаким.
«Щедрый к своей семье, прекрасноликий, желанный как дождь в годину засухи! Лев, когда заговорят копья, женщины его дома смотрят на него с гордостью! Глава кинанитов (родственного курайшитам племени), возлагающих на него свои надежды, когда черные дни несут бедствие, их прибежище, когда бушует война, в тревоге и ужасном горе!»
Умайма в элегии назвала своего отца «давшим паломникам воду, защитником доброго имени; собиравшим странников под своим кровом, когда небо проливалось дождем».
Наконец, последняя дочь, Арва, сложила в честь Абд аль-Мутталиба стихи, в которых упоминаются самые первые родоначальники курайшитов – Фир (Курайш) и его отец Малик.
«Мои глаза плачут обильными слезами по благородному добродетельному отцу.
Почтенному уроженцу мекканской долины с благородными помыслами и целями.
Прекрасный Шейба, добрый отец, не имевший себе равных, длиннорукий, стройный, высокий!
Со светлым ликом, тонкой талией, прекрасный, исполненный добродетели!
Прибежище Малика, весна Фира! Слава, честь, достоинство принадлежали ему и последнее слово, когда принималось решение!
Он был герой, благородный, свободолюбивый и смелый, когда должна была литься кровь; когда воины так пугались смерти, что сердца большинства из них становились как воздух; впереди шел тогда он со сверкающим мечом, путеводная звезда всех взоров!»
У дочерей Абд аль-Мутталиба были все основания искренне скорбеть о его кончине – по понятиям того времени, он был прекрасным отцом, и он, конечно, позаботился пристроить своих любимых дочерей в лучшие, наиболее богатые и влиятельные семьи Мекки. Их мужьями были достойные представители кланов Абд Шамс, Макзум, Асад, Абд ад-Дар, прямые потомки прославленного Курайша.
Элегии, которые, согласно преданию, сложили дочери Абд аль-Мутталиба, интересны не только тем, что благородные арабские женщины должны были уметь в случае необходимости выражать свои чувства стихами, но и тем, за какие именно качества, по представлению арабов, следовало прославлять человека. На первом месте, несомненно, стоит то, что мы могли бы назвать личной честью человека, которая одновременно является честью рода и племени (благородное происхождение). Совершенно не упоминается ни религиозность, ни богобоязненность, в элегиях не упоминается ни Бог, ни боги. Вместо непогрешимости – благородство, отсутствие даже пятен позора. Затем идут достоинства общественные, идеальный человек – надежная опора и защита семьи, рода и племени. Всегда он должен быть на первом месте, не довольствоваться вторыми ролями, не быть таким, как все, а обязательно самым благородным, самым храбрым, самым добрым, самым щедрым. В наше время в сходных ситуациях уже не принято таким образом расхваливать людей – хотя надгробные речи наполнены подчас столь же преувеличенными похвалами в адрес покойного, однако никогда не говорят «самый умный», «самый талантливый» и даже «самый добрый» – всегда добавляют «один из» (один из самых талантливых, один из наиболее много сделавших). Арабов не зря называли аристократами пустыни: они очень высоко ценили свою личную честь и не видели особенного достоинства в том, чтобы быть «одним из».
Абд аль-Мутталиб, даже если легенды сильно преувеличивают число его дочерей и сыновей, имел большую семью и был главой крупного клана Хашим. Он являлся одним из старейшин города и близким родственником старейшин других курайшитских кланов. Поэтому ему были устроены торжественные похороны с соблюдением всех принятых у курайшитов обрядов.
Женщины его дома, которые при жизни Абд аль-Мутталиба гордились им (если верить словам элегий) и чью репутацию он так успешно защищал, в знак траура сняли все украшения, смыли белила и румяна и, облачившись в синие, выкрашенные индиго платья, огласили весь квартал воплями и славословиями в честь покойного. При этом они раздирали на себе одежды, исступленно били себя по щекам и
