Читаем без скачивания Хроника жестокости - Нацуо Кирино

Родители в самом деле сделали перестановку в квартире. Спальню превратили в гостиную, передвинули стол и диван. Гостиная, где мать давала уроки, стала моим пространством. На татами, где стояло пианино, остались вдавленные следы, поэтому на это место постелили дешевый ковер и поставили новую парту. На ней – новые учебники для пятого класса, красный ранец. Освобождая место, я поставила ранец на пол и села за парту. Единственное, что меня обрадовало, – выдвижной ящик был с замком. Я заперла в ящик наш с Кэндзи дневник, который лежал у меня в кармане, спрятала ключ в потайное место. Теперь можно быть спокойной. Я положила голову на стол.

– Ничего не знаю! – донесся из соседней комнаты визгливый голос матери. Она ругалась с отцом из-за устроенной нам встречи. Отец говорил тихо, чтобы я не услышала, поэтому его ответа я не разобрала. Зато мать разошлась не на шутку и кричала во все горло. Ее натренированный вокальными упражнениями голос громко звенел, отражаясь от стен. Я сразу вспомнила, какой грохот стоял в цеху, где работал Кэндзи.

– А ты торчал, будто тебе все равно! Представляешь, как Кэйко тяжело от всего этого? Ребенок такое пережил, такого позора натерпелся.

Позор… Я поняла, что ненавижу эти черные головы, глазевшие с балконов, взгляды людей, встававших на цыпочки, чтобы поглядеть на меня. Как Ятабэ-сан. Взгляды тех, кто украдкой глазеет на чужое горе и не чувствует за собой никакой вины. Слезы, текшие у меня по щекам, сразу высохли.

3

Я, автор этих записок, тридцатипятилетняя писательница. Возраст – серединка на половинку – молодость уже прошла, до старости еще далеко. Просыпаюсь после обеда, принимаю ванну, потом иду в мини-маркет, видеопрокат. И уже поздно вечером сажусь за компьютер и пишу до рассвета. Какое-нибудь никчемное эссе о телепередаче, рецензию на фильм и прочую ерунду. Разговариваю только с «товарищами по работе»; встречая соседей, отворачиваюсь. Ко мне никто не приходит, я ни с кем не общаюсь. От такой жизни в памяти все сливается. Я забываю, что ела вчера, какое видео смотрела накануне, путаюсь в именах редакторов. Почему же тогда я в мельчайших подробностях запомнила, что произошло со мной столько лет назад? Я вспоминаю об этом снова и снова и удивляюсь: что за штука – память!

Память физическая и пространственная. Ясно помню кислый запах, которым пропиталась комната Кэндзи, помню все – вплоть до отпечатков соломенных квадратиков татами на босых ступнях. Ржавый привкус воды во рту. Запах еды, плывущий по коридору нашего дома. Память оживала во мне раз за разом, как бы дожидаясь, когда откуда-то из глубины всплывет новый эпизод. Воспоминания, таившиеся в закоулках мозга, казалось, давно забытые, стремились поскорее заявить о себе.

Вот почему поток слов, который я изливаю из себя с самой первой книжки, никак не останавливается. Начинала я с острого карандаша и тетрадки в клеточку, а теперь, как оглашенная, барабаню по клавиатуре компьютера. Словесное недержание. Не доказывает ли это, что все мои писания происходят от того, что мне хочется перенести на бумагу пережитое? На столе лежит письмо Кэндзи. Он тоже наверняка оглядывается в прошлое, как и я. Получаются два мира, никак не соприкасающиеся между собой.

Больше месяца я просидела дома, но пришло время возвращаться в школу. Начинался новый учебный год. Кэндзи похитил меня, когда я училась в четвертом классе, – в середине второго семестра. Я пропустила весь пятый класс, и теперь предстояло идти в шестой. Я вернулась домой как раз в середине января, и комиссия по образованию постановила: раз я отличница, меня надо перевести сразу в шестой класс. Посчитали, видимо, что так я буду привлекать к себе меньше внимания.

– Все в порядке. На будущий год пойдешь в другую школу[16]. Потерпи немножко, – сказала мать, стуча спицами. Она вязала из шерсти свитер. Совсем не по сезону. Я рассматривала плотные тугие петли и думала: а что, собственно, в порядке? Обе школы – и первой, и второй ступени – в одном микрорайоне, стоят рядом. Дети растут все вместе. Взрослые считают, что должны все знать, поэтому порядки в школе второй ступени жесткие, постоянный надзор, и в результате мы имеем больше беспорядка, чем порядка. Говорят, на заднем дворе, за спортзалом, набросаны окурки; я слышала про разбитые стекла, пыль и сор в коридорах. Наглядевшись на такое в новой школе, дети отбивались от рук, зыркали исподлобья, сбивались в стайки, как дикие собаки. То пускались в буйство, то замыкались в себе. Поэтому ребята из младших классов боялись старших, как огня. Но моя мать не замечала того, что было видно всем.

– В новой школе все уже взрослые. Ребята тебе сочувствовать будут.

Мать резким движением сдвинула петли на спице. Она возилась с моим свитером с таким самозабвением, хотя зачем он нужен в такую погоду – ведь уже апрель. Мать будто хотела во что бы то ни стало возместить все, что недодала мне. После того как я вернулась домой, она каждый вечер стелила постель со мной рядом и не закрывала глаз, пока я не усну. Отец после моего возвращения успокоился, стал часто задерживаться с работы, заглядывая по дороге в пивную. Может, из-за того, что мать, не оставлявшая меня ни на минуту, ходила хмурая и мрачная.

Говоря о школе, мать имела в виду отношение ко мне соседей. Их показное сочувствие, показное небезразличие. В тот день, когда я вернулась домой, соседи высыпали на балконы, чтобы поглазеть на меня. И дело было не только в том, что о моем похищении стало известно всей стране. Люди догадывались, что этот случай – отнюдь не ординарный. Все старались подглядеть, что я делаю дома, всем страшно хотелось узнать, как я жила у Кэндзи. И, конечно, мое молчание еще больше распаляло их любопытство.

На следующий день после того, как меня привезли домой, из детского клуба микрорайона принесли гостинцы. Цветные карандаши и много-много убогих записочек:

Кэйко-тян! Поздравляем с возвращением. Как здорово, что с тобой все в порядке. Мы все очень рады. Скоро будем снова играть вместе.

Отличались записки только количеством иероглифов – чем старше класс, тем их больше. Но среди этих посланий оказалось и такое:

Кэйко-тян! Как здорово, что с тобой все в порядке. Моя мама говорит, что один дядька с тобой что-то сделал. Ты не хотела, а он сделал. Когда я про это услышала, мне стало тебя очень жалко. Держись, не сдавайся!

Это письмо было от той самой девочки, которая обозвала меня чучелом, когда я проходила мимо в балетный класс. Для чего она его написала? Чтобы меня обидеть? Нет. Кажется, она по-настоящему мне сочувствовала. Во всяком случае, принесла мне домашнее печенье. Из этого я извлекла для себя урок: чем глубже полученная рана, тем острее боль от добрых намерений и сочувствия.

Стоило выйти на улицу, как я тут же попадала под прицел любопытных взглядов. Однажды в супермаркете мы с матерью столкнулись с каким-то мальчишкой. Оглядев меня со всех сторон, он торжествующе спросил:

– Эй ты! А что с тобой сделал преступник?

Этот вопрос вобрал в себя все, что эти люди хотели спросить у меня. Окружавшая нас публика – и взрослые, и дети – застыла в ожидании ответа. Мальчишка был классе в четвертом, не старше, но уже себе на уме, глаза хитрые. С ехидным видом он наблюдал за тем, как реагируют на его вопрос. Я не стала ничего отвечать, только опустила голову, а мать, спрятав меня за спиной, закричала:

– Ну-ка иди отсюда!

Мальчишка, удивленный такой реакцией, метнулся в сторону. Вспыхнувшая от гнева мать недобро, как на врагов, взирала на посетителей супермаркета.

– Только подумайте! – стала жаловаться мать, обращаясь к продавцу, вышедшему посмотреть, что происходит. – Как девочка пропала – все про нее забыли. Думали, наверное, что ее уже на свете нет. А теперь, когда ребенок нашелся, вернулся домой, всех так и распирает: что было да как было? Ну разве так можно?! Совесть-то надо иметь!

– Мама! – Я потянула мать за рукав. Ее гневные сетования только привлекали ко мне внимание. Однако она стряхнула мою руку и продолжала:

– Или, может, расстроились, что девочка жива осталась? Лучше было бы, если бы она умерла?

– Никто же ничего такого не говорит, госпожа. Успокойтесь, пожалуйста, – пытался успокоить мать продавец, который не мог понять, с чего она так разошлась. Однако унять выплеснувшееся наружу возмущение ему не удалось.

– Ничего подобного. Еще как говорят. Смотрят на нас подленько. Да вы сами поглядите – вот, вот.

Мать повела рукой, указывая на выстроившихся в отдалении по кругу женщин. Одна из них, средних лет, взяла мать за руку. Видимо, приняла ситуацию близко к сердцу. Ее дочь раньше ходила к нам на занятия по музыке.

– Китамура-сан, пойдемте домой. Кэйко, бедняжка.

– С чего это она бедняжка? – набросилась мать на доброжелательницу. – В чем она бедняжка, скажите! Что? Нечего сказать?