Именно благодаря жене торговца мы сами поверили, что в это утро, двадцать третьего июня 1800 года, произошло настоящее чудо. Это событие даже вошло в хроники Хоакима Родригеса, члена городского совета, под названием «Превращение птиц в городе Порту». Летописец упомянул меня под искаженным именем «Джо Стюарт Зарко», поменяв местами две части фамилии. Имя Даниэля в хрониках не указано, но он упомянут там как «ловкий старший товарищ юного Зарко». В хронике также говорится о красивой набожной девочке по имени Виолетта которая первой сказала, что превращение птиц — это результат вмешательства сверхъестественных сил.
Вера в чудеса живет в Порту и по сей день, и я вынужден держать язык за зубами, чтобы случайно не проговориться о нашем обмане. Но то, что в то утро наши три судьбы пересеклись между собою, кажется мне настоящим и великим чудом.
Иногда я думаю: если нечто, имеющее символическое и непреходящее значение, случилось со мной в тот день, то всем этим я обязан, конечно, Даниэлю.
Даже сейчас, десятки лет спустя, я часто вижу во сне, как он держит в руке одну из раскрашенных нами птиц, а по его ликующему взгляду я понимаю, что он разработал новый план, который наверняка доставит нам проблемы и в то же время прославит нас.
Время от времени я представляю, как мы сидим у моего дома в Порту, и меня окутывает тепло, исходящее от улицы, от домов, от самого этого дня…
Единственный человек, которого не упомянул в своих хрониках Хоаким Родригес, рассказывая об этом случае, была моя бабушка Роза. А ведь и она, без сомнения, сыграла важную роль: я был так увлечен подражанию птичьим голосам перед толпой, что не сразу заметил, как она с выражением ужаса на лице пробралась сквозь толпу своей старческой походкой.
Когда она остановилась передо мной и посмотрела на меня, словно разгневанная королева, я понял, что все потеряно.
Я взял ее за руку и последовал за ней, как маленький Моисей, сквозь море поздравлений и похлопываний по плечам. Мне предлагали монеты, но бабушка суровым тоном запретила мне брать их.
Дома нас ждала встревоженная мама.
— Джон! — воскликнула она взволнованно и заключила меня в объятия. — Слава Богу, с тобой все в порядке!
Бабушка приказала мне идти в свою комнату и сказала маме:
— Подожди, я расскажу тебе, что он натворил, пока ты спала.
Мама крепко сжала мое плечо.
— С тобой все в порядке?
Я кивнул.
— Слава Богу. Никогда больше не поступай так со мной, Джон, — она вытерла глаза. — Я скоро приду. Ступай и переодень эти грязные вещи.
Пока я поднимался по лестнице, бабушка Роза изложила маме подробный перечень всех моих проказ за последние месяцы, описав под конец «мое цирковое представление для этого „праздношатающегося сброда“», — именно так она выразилась. Я разделся и прилег на кровать, а затем крепко заснул.
Проснувшись, я увидел, что мама сидит в моих ногах. Она приветствовала меня грустной улыбкой. Лицо у нее было заплаканным.
— Джон, мне нужно кое-что тебе сказать.
Я вскочил и начал просить прощения, но она остановила меня, нежно положив руку мне на грудь.
— Просто выслушай меня. Знай, что я чуть с ума не сошла от беспокойства. Джон, ты словно фейерверк — переменчивый, яркий, искрящийся. Ни я, ни папа не можем уследить за тобой. Значит, мы должны договориться. Иначе я просто умру от волнения. Ты никогда не должен уходить из дома без моего или папиного разрешения, пока не станешь старше. Люди на улицах не так приветливы, как ты думаешь. Ты никогда не должен уходить из дома, не сказав мне, куда ты идешь — никогда!
— Но я собирался…
— Никаких «но», Джон. Или мы договариваемся, или я буду связывать тебя на ночь, как предлагала бабушка. Договорились?
Я кивнул.
— Джон, это серьезно. Обещай мне.
— Обещаю.
Мама глубоко вздохнула и подошла к окну.
— Ты поссорилась с бабушкой? — спросил я.
— Да.
И мама рассказала мне о бабушкиной обличительной речи и о том, как та закончила ее фразой:
— Не знаю и знать не хочу, как мой внук дошел до столь постыдного представления на улице. Надеюсь только, что такое больше никогда не повторится.
На что мама неожиданно ответила:
— Напротив, я убеждена, что мой Джон проявит свои таланты и покажет все, на что он способен.
Мама решительным тоном передала мне разговор с бабушкой. Очевидно, она поссорилась со своей матерью, как это могут делать только родители и дети. Но исход спора был положительным — бабушка покинула наш дом. Она даже отказалась отужинать вместе с нами!
Наш праздничный ужин в честь дня святого Иоанна состоял из обжаренных сардин, отварного картофеля и жареных перцев.
После ужина мама терпеливо выслушала мои извинения за то, что мы натворили с Даниэлем, за проступок, который по сути был кражей.
— Как глупо с вашей стороны было ввязываться в столь нелепую авантюру. Ведь это же воровство, вы обокрали человека… — сказала она.
— Но птицы — они ведь живые. Их посадили в клетки, и они страдали.
— Я понимаю, потому и не наказываю тебя. Единственное, что я не могу понять, Джон, так это почему вы с Даниэлем с такой любовью раскрашивали птиц, зная, что все равно они достанутся другим людям?
— Иногда Даниэлю в голову приходят странные идеи. Может, он надеялся, что торговец птицами, увидев наши деревянные фигурки, осознает, какое зло он причиняет этим пернатым созданиям.
В ответ на это мама улыбнулась мне, как и тогда, когда она впервые пришла к моему каровому озеру, растроганная тем, что я допустил ее в свой личный мир. Она взяла меня за руку и коснулась губами кончиков моих пальцев.
— Знаешь, Джон, я думаю, Даниэль хотел показать торговцу, что его клетки лишают достоинства не только птиц, но и каждого, кто имеет отношение к торговле птицами.
— Точно! Ты права, мама! — воскликнул я.
Но уже спустя мгновение я понял, насколько мы заблуждаемся. Ведь в следующий вторник торговля на птичьем рынке будет процветать, словно никакого чуда и не было.
— Что-то не так, сынок? — спросила мама.
Когда я изложил свою мысль, она сказала:
— Нельзя так быстро победить зло. Однако вы будете одерживать свои маленькие победы. — Она погрозила пальцем. — Но только без разбоя, Джон, только с помощью слов.
— Каких слов?
— Ты убедишь людей, что их моральный долг — освободить птиц… и не только…
— Откуда ты знаешь, мама?
Она сжала мою руку.
— Я знаю тебя. И я знаю, на что ты способен, когда убежден в своей правоте.
После десерта мы с мамой до полуночи бродили по городу. Вечер был прохладным, и мама накинула свою шаль мне на плечи.
