Читаем без скачивания Победитель крыс - Владимир Кантор

воображая себя уже стоящим на скале и, приставив ладонь козырьком к глазам, всматривающимся в мрачную полночь в поисках костра. Он очнулся от задумчивости, поглядел на Эмили и увидел, что она весьма прилежно и аккуратно переливает воду из одного ведра в другое, изогнув шейку и наблюдая, как течет медленная струя. По всему было понятно, что все-таки она ждет хоть каких слов по поводу ее стихотворения. Нетерпение отразилось на ее лице.

— Здорово, — сказал Борис. — Если это не Заклинательная Песня, то я уж и не знаю, какими должны быть Заклинательные.

— Да нет, это не Заклинательная, — скромничала она, хотя лицо ее, обращенное к Борису, просветлело. — Можешь мне поверить. Уж я-то знаю.

— Ну тогда Призывательная, — настаивал Борис. — Но все равно по-настоящему волшебная.

— Ты романтик, — сказала она, и непонятно, осуждающе или одобряюще это сказала, как вдруг окно на первом этаже домика распахнулось и оттуда показалась длинноносая физиономия старухи с впавшими щеками, которая углядела их обоих у колодца.

— Ойле! Внучка! — крикнула она. — Водицы-то я заждалась. Неси скорей. Да и сладенького моего в дом веди. За чаем еще наворкуетесь, голубочки!

— Сейчас, бабуленька! — криком же ответила Эмили. — Только наш гость поможет мне второе ведро на брать!

Старуха скрылась, но окно оставила открытым.

— Давай, давай, — быстро и тихо заговорила Эмили, повернувшись спиной к окну, а лицом к Борису, — давай ворот раскручивай, не торопясь только, придерживай, потом вытаскивать будешь, тоже не торопись, а сам слушай, что я буду говорить. К бабке тебе возвращаться нельзя, один раз не поддался, уцелел, и хорошо. Что она во второй раз придумает, одному черту известно. Поэтому вали-ка ты в Деревяшку, может, Саша и в самом деле что толковое придумал. Как тебе туда дойти? Да ты ручку-то у ворота придерживай!.. Так, правильно. Как только я пойду к дому, ты двинешься в сарай, будто бы фонарик забрать, чтоб в сене не потерялся, это я сама старухе скажу. А сам быстро и незаметно завернешь за сарай и увидишь тропку. Она одна там. По ней и пойдешь. Она тебя выведет к железной дороге, к склону. Ты сразу поймешь, что это тот самый склон: он весь ромашкой зарос. На людей, там сидящих, внимания не обращай, постарайся понезаметнее эту железную дорогу пересечь. На той стороне, за насыпью, магазин «Овощи-фрукты» слева, а пивной ларек справа — это тебе ориентиры. Так, крути, крути, медленнее, теперь ведро перехватывай рукой, правильно, да помедленнее! От ларька повернешь наискосок по дорожке, она заасфальтирована, обсажена деревьями и бежит вдоль зеленого забора. По ней ты выйдешь к восемнадцатому троллейбусу, номер у него такой, восемнадцатый. Пройдешь немного вперед, там остановка. Садишься и едешь три остановки, на четвертой сходишь. Пробегаешь вперед один дом, следующий твой. Увидишь деревянную дверь, обшитую дранкой, за нее и хватайся. Это и есть Деревяшка. Ну, лей теперь в ведро. Да не мне на ноги, а в ведро. Ты все запомнил?

— Запомнил, Эмили. Я непременно дойду и до Мудреца и до Лукоморских Витязей, клянусь тебе!

— Ох, ты хоть до Деревяшки дойди, — она повернулась к окну. — Бабуленька! Несу! А гость наш в сарай зайдет, он там твой фонарик забыл, ротозей этакий!

— Это правильно, — донесся из дома голос старухи. — Чужого забывать и терять нельзя. Пусть несет, да поскорей!

Эмили подцепила ведра на коромысло и пошла, шепнув напоследок, но Борис расслышал:

— Я, может, и сама в Деревяшку зайду.

И с этими радостными словами в сердце он, преувеличенно деловито, двинулся к сараю, затем, как бы засмотревшись на рассвет и окружающие виды, он словно бы случайно завернул за угол сарая и, опустив голову, стал озираться в поисках тропки. Он почему-то сразу поверил Эмили, в ее правдивость, да и стихи ее звучали мужественно и обещающе. Он дойдет, непременно дойдет! Трава за сараем была не высокая и не густая, скорее даже редкая, просвечивала каменистая почва, и Борис поначалу вдруг испугался, что не различит тропки. Можно было идти без помехи в любом месте. Но вскоре он и вправду убедился, что Эмили пока что не обманывала его: среди разнотравья, росшего на убитой каменистой почве, он отчетливо различил тропку, начинавшуюся прямо от сарая. Строго говоря, она мало чем отличалась от остальной почвы, разве что большей прибитостью, и Бориса не оставляло ощущение, что это чисто интуитивное прочтение тропинки, и если бы не помощь красотки Эмили, никогда бы он ее не разглядел. А теперь вот видел, и отчетливо.

И он пошел быстрыми шагами, почти побежал, по этой тропке, опустив голову, как собака, только не принюхиваясь, а присматриваясь. Когда он через пару минут поднял голову, окрестность стала другой. Сарай и старухина избушка за забором исчезли, пропал дальний лес, а возникли какие-то проволочные заграждения, окружавшие куски пространства, на которых ничего не росло, вдали виднелись какие-то вышки, но тропа оставляла их слева, все больше и больше уходя в овраг. Овраг был неглубок, и опять пошла плоская равнина, потом тропу пересекла изрытая ухабами, твердая, сухая, из растрескавшейся глины дорога, с продавленными колеями от колесных телег и следами крысиных лап в пыли. Он пугливо оглянулся: погони не было, да и встреченная им дорога была пуста в обе стороны. Он пересек ее и попал на склон, густо поросший травой.

Он приостановился. По крыше склона тянулись искривленные бетонные столбы. Внизу была железнодорожная насыпь, на которой толпились люди — кучками, поодиночке, стояли, ходили взад и вперед, кто-то сидел прямо на земле: будто выгнанная из убежища колония насекомых, посаженных на небольшого размера плоскость с обрывистыми краями, откуда нельзя слезть и тем более спрыгнуть, а упасть страшно — и вот одни бегают, суетятся, зависают на краях, другие же застывают в неподвижной покорности, но это временно, перед новыми попытками выбраться. Такое странное впечатление производила толпа людей внизу склона. А то, что — под насыпью — показалось ему поначалу узким ущельем, при вглядывании и приближении выяснилось как железная дорога.

Оскальзываясь, то ускоряя шаг, чтоб не упасть, то останавливаясь, идя боком и упираясь ребром кеды в шероховатость почвы, в пучки травы, в кустики аптечной ромашки, Борис заспешил вниз. Свежий и густой запах ромашки проникал, казалось, в самую глубь организма. Тут он заметил, что тропа не оборвалась, только выделялась она на сей раз среди травы большей пожухлостью и желтизной. Наконец он на насыпи. «Пока что правильно иду», — думал он. И решил ничего у людей не спрашивать, тем более, что они и не говорили даже друг с другом, они чего-то ждали, заглядывая под висевший над линией мост в черную дыру тоннеля. «Я дойду, клянусь тебе, Эмили, я дойду». Он сжал зубы и прыгнул вниз. Упал на колено, похоже, расшиб его, но смотреть не стал, а быстро перебежал железнодорожные пути. Почему-то эта насыпь и эти люди, ждущие поезда из тоннеля, напомнили ему рассказ бабушки Насти, как летчик, глуховатый после войны, переходил так же пути и, не услышав шума электрички, был раздавлен насмерть. Надо было лезть вверх, но песок насыпи под ногами осыпался, а глина крошилась. И все же, перемазавшись и изорвавшись, он залез, встал на ноги. Руки и ноги от усталости дрожали. Перед ним слева был магазин, справа — пивной ларек, вдалеке по бокам высокие современные застройки. Он огляделся. Вот и дорожка, заасфальтированная и бегущая от ларька наискосок. И он пошел по ней.

Глава 7

Троллейбус

Дорожка привела его к трамвайной линии. О ней Эмили ничего не говорила. Он приостановился: за линией виднелся табачный киоск, а за киоском дорожка вроде бы продолжалась, углубляясь в темноту росших вдоль нее деревьев. Прежде, чем перейти рельсы, Борис обернулся, случайно совсем, и «увидел вдали, на пригорке, поросшем аптечной ромашкой, трех всадников, едущих вдоль бетонных покосившихся столбов. „Значит, тем самым этих крыс шестеро“, — быстро подумал Борис. Они виднелись смутно, как в тумане, длинные копья были подняты вверх.

Борис поспешил перейти трамвайную линию, миновал табачный киоск и вступил в проулок, продолжавший нужную ему дорожку, заросший пасмурными деревьями и изгибавшийся, как латинская буква S. Он шел проулком, но пасмурность атмосферы была большей, чем могли нагнать деревья. Он посмотрел на небо и увидел наплывавшую грозовую тучу. Стало сразу смеркаться, все притихло, притаилось, словно прижало уши, как собака в ожидании удара. И свет разлился какой-то странный и тревожный. „Вот отчего нет прохожих, — подумал Борис. — А я еще и без зонтика. Сейчас как рванет! Весь насквозь вымокну. Где же этот чертов восемнадцатый троллейбус?“ Говоря так себе, он вынырнул из-под деревьев на изгибавшееся, как и проулок, шоссе, по которому как раз плавно катил мимо него троллейбус под номером восемнадцать.