Надежде смерти. Думаю, она бы уехала. Родила бы своего ублюдка за границей, где Одинцов нашел бы ему хорошую семью. Не она первая, не она последняя… мне не было нужды её убивать.
И вот тут я с ней, пожалуй, соглашусь.
В какой-то мере.
Потому что нужда – это одно дело. А вот эмоции – другое. Пусть и не идет речь о большой любви, но… обман-то был. Большой. И роман за спиной жениха. С последствиями, о которых он мог бы догадаться. Стерпел бы оскорбление?
И Мария Федоровна поняла.
- Помилуйте, - сказала она. - Если бы Анатолий что-то такое заподозрил, он бы не стал выдумывать… это вот все. Заговоры. Змеи… Анатолий вообще очень боится змей, хотя в жизни в этом не признается. И пожелай он убить… придушил бы. Или пристрелил бы. Заколол в конце-то концов… и не факт, что неверную невесту. Я все же учила Анатолия, что женщин трогать нельзя.
Учить учила. Но выучился ли он?
Хотя… да, соглашусь. Одно дело придушить в припадке обиды и ревности, и совсем другое – отыграть представление с гадюкой в главной роли.
- Мы все искренне полагали смерть Надежды несчастным случаем, - меж тем продолжила Мария Федоровна. – Она испытывала какую-то невероятную тягу ко всякого рода заброшенным берегам, мрачным водоемам. Рисовала их и только. А змеи любят сырость… и сердце слабое опять же. К тому же она могла испугаться. И все сложилось.
Испуг.
Укус гадюки. Многие боятся змей, а уж если та кусает, то и вовсе страх перерождается в ужас. И ужас заставляет сердце биться быстрее и быстрее. И яд разносится по крови.
Сердце не выдерживает.
Логично.
- Что изменилось? – тихо спросил Бекшеев.
- У Ангелины было очень здоровое сердце, - так же тихо ответила Мария Федоровна. – И ей совершенно точно нечего было делать в лесу… и кроме того… Анатолий в жизни не признается. Ему даже думать об этом больно. Но моя дочь тоже была беременна. Она снова нас всех едва не опозорила.
Посочувствовала бы, наверное.
Кому другому.
Почему-то Марии Федоровне сочувствовать не получалось.
- Расследования не было, - говорю очевидное.
- Анатолий… сделал все, чтобы случившееся… не стало достоянием гласности, - Мария Федоровна даже теперь тщательно подбирала слова. – Поймите, все-таки репутация семьи… скандал… кому нужен скандал?
Действительно. Никому.
- Но вы не согласны?
- Не знаю… он прав. Скандал весьма повредил бы нам… да и начнись расследование, многие бы вспомнили и смерть Надежды. А все-таки две таких похожих смерти, считай, в одной семье… это нехорошо.
А то.
Совпадения, конечно, бывают. И такие, что просто диву даешься. Но… что-то подсказывает, что не тот у нас случай.
- Нашлись бы и те, кто обвинил бы Анатолия… как вы.
- Мы пока никого не обвиняем, - Бекшеев держался спокойно.
- Но хотели бы. Это весьма удобно. Я понимаю, что мой сын порой бывает резок в суждениях. И что Одинцову не по вкусу сама идея этого брака. Он с радостью уцепился бы за любой повод, чтобы разорвать его.
- Боюсь, в так нелюбимом вами современном мире желание Одинцова не имеет значения.
- Но и конфликт нам не нужен. Да и… Ангелина моя дочь. Непослушная. Неудачливая… дважды опозорившая семью. И все равно… моя дочь.
- Тогда расскажите, - попросил Бекшеев.
- О её смерти?
- И о ней самой.
- Зачем?
- Чтобы понять. Если их убили, то важно понять, за что.
Мария Федоровна ненадолго задумалась. Заглянуть бы в эти вот мысли, или хотя бы за маску, которая так надежно приросла к лицу.
- Ангелина… она была старше Анатолия. Я очень надеялась, что первенцем будет мальчик. Это важно, родить наследника. Это мой долг… а появилась Ангелина. Здоровая, крепкая, но… девочка. Муж был разочарован.
Она говорила об этом как-то отстраненно, словно до сих пор чувствовала свою вину за рождение именно дочери.
- К сожалению, у меня довольно долго не получалось забеременеть вновь. А если и выходило, то… дети появлялись до срока. И умирали.
А вот теперь вся моя злость проходит.
И внутри поднимается та глухая тоска, которая всегда со мной, пусть даже я притерпелась, научилась жить вместе с ней. Даже притворяться, что её, этой тоски, вовсе нет. Изжилась.
А она вот ждала удобного случая, чтобы напомнить о себе.
- Ангелина… была хорошей дочерью. Она училась. Старалась. Была мила и прилежна. Она изо всех сил пыталась… - голос осекся. – Но девочка… она была лишь девочкой. И род прервался бы. Но мои молитвы достигли небес, и чудо случилось, когда я почти потеряла надежду. Господь послал нам сына.
Долгожданного.
Любимого.
Нужного.
- Ангелине было тринадцать.
- Она не обрадовалась появлению брата?
- Супруг отправил её в частную школу для девочек. Он опасался, что Ангелина в ревности своей может навредить брату.
- А она пыталась?
- Нет! Что вы… она была тихой милой девочкой. И я говорила супругу, что его опасения лишены всяких оснований, что наоборот, Ангелина с радостью поможет мне или нянькам.
- Он не согласился?
- Нет.
- А вы?
- Жена не должна перечить супругу.
- И ваша дочь уехала?
Я попыталась представить, что… не получилось. Вот категорически.
- Я писала ей письма. Она мне тоже, но… - Мария Федоровна позволила себе паузу. А может, дело в том, что официант подошел, чтобы поставить заварочный чайник, прикрытый чехлом.
Анатолий продолжал делать вид, что происходящее его не касается.
- Мы забирали её на каникулы. Так многие делали… и в конце концов, муж не желал Ангелине зла.
Исключительно добро. Понимаю.
- Она получала отменное образование. И муж устроил бы её дальнейшую жизнь, но война все смешала. Ангелина записалась добровольцем. Медицинской сестрой… представляете?
- Вообще-то да, - говорю, снова давя глухую злость.
И всякое сочувствие, которое я испытывала к Марии Федоровне испарилось.
- Они проходили там какие-то медицинские курсы, ей выдали свидетельство даже… школа, оказывается, готовила и медицинских сестер. Какая-то программа для черни. Главное, что нам об этом не сообщили. Не удосужились. И Ангелина… наивная девочка… я тогда вспомнила, что когда Ангелина вернулась домой, она как-то упомянула про свои планы, про медицину… муж еще посмеялся. Ну какая медицина? Она женщина…
- Ваш муж явно не был знаком с моей матушкой, - произнес Бекшеев в сторону.
- Ваша… ах да, что-то такое
