После падения с высоты человек почти всегда выглядит ломаной куклой, но сейчас нам демонстрировали явное исключение, которое язык не поворачивался назвать «счастливым». Женщина, лежащая у входа в «Сентрисс», казалась жертвой обморока. Словно шла через площадь, почувствовала себя дурно и тихо опустилась на мостовую. Если бы не кровь, ручейками разбегающаяся от тела по швам каменной плитки, трудно было бы поверить в произошедшее несчастье. А руки... Пожалуй, впервые вижу, чтобы кто-то, самостоятельно или с чужой помощью бросившийся вниз, крепко обхватывал себя руками. Да, точно впервые. Так не бывает. Не должно быть.
«Всё кончено... Надежды больше нет...»
Печальная боль или болезненная печаль. Они останутся, пока тело не остынет, и смогут быть прочитаны любым медиумом, отважившимся на подобное сумасшествие. Да, всё действительно завершено. За порогом смерти нас ничего не ждёт.
Камера оторвалась от созерцания бездыханного тела и скользнула по лицам зевак. Любопытствующие находятся всегда, даже в самом укромном и безлюдном уголке города, а уж на одной из главных площадей количество народа, особенно в начале рабочего дня, зашкаливает все мыслимые пределы.
«Бедняжка... За что же её так?...»
«Слава Господу, на меня не свалилась!..»
«Неужели кто-то выкинул из окна? Вот потеха...»
«Обкуренная, наверняка! Развелось их тут... Куда смотрит магистрат, интересно?...»
«Ну вот, сейчас опять прискачет полиция, всё оцепят, всю торговлю псу под хвост пустят...»
Сколько людей, столько мнений. Я и сам не знаю, какие чувства испытывал бы, оказавшись на площади в эти минуты. Раздражение, скорее всего, присутствовало бы. Неудовольствие от непременной задержки. Сожаление о случившемся. А ещё обязательный вопрос «Почему?» и болезненный охотничий азарт, который так и не удалось изжить.
— Это произошло менее четверти часа назад, — продолжала уже за кадром тараторить журналистка, чуть ли не захлёбываясь от восторга. — Как нам сообщили очевидцы события, женщина выбросилась с седьмого этажа. В этой части здания расположены помещения делового центра, поэтому можно предположить, что погибшая работала... Минуточку! К нам только что поступила новая информация. Да, всё верно! Эта женщина — некая Кларисса Нейман, сотрудница...
Дальше я уже не слушал, но вовсе не потому, что домыслы репортёров были малоинтересны. Меня оглушил взрыв в поле мыслей.
«Не-е-е-ет!..»
Ева смотрела в экран, не отрываясь, и это позволило мне заметить, что её зрачки быстро расширяются, закрывая радужку. Пальцы девушки, держащие кружку, сжались, ломая тонкий фарфор, как подтаявшую льдинку, чай брызнул во все стороны, хорошо ещё, успел чуть остыть, иначе ко всем неприятностям добавились бы ещё и ожоги.
Телевизор продолжал безудержно лопотать, и следовало бы потянуться за пультом, чтобы заставить мерзкий ящик замолчать, но время и обстоятельства потребовали совсем иных действий.
Фроляйн Цилинска поднялась со стула, как столетняя старуха: тяжело, пошатываясь, судорожно ища опору в крае стола. Выпрямилась. Медленно моргнула. Обвела невидящим взглядом кухню.
«Умерла... Она умерла... Это всё из-за меня? Это я виновата? На моих руках кровь? Кровь... Кровь?!..»
Конечно. Ты же только что раздавила чашку. Порезов немного, но они сочатся алым, пачкая твою ладошку.
«Нет... Нет... Нет... Это не я... Я не могла... Это не мои руки! Они не могут быть моими... Не могут... Не будут...»
Медиумам запрещено владеть огнестрельным оружием, и вовсе не зря. Колюще-режущие предметы тоже необходимо прятать подальше от наших чувствительных натур. Пренебрежение простыми до глупости правилами всегда ведёт к неприятным последствиям — эту истину я благополучно забыл, убаюканный мирной жизнью, но наработанные рефлексы прошлого не подвели.
Сползти со стула как можно плавнее, потому что резкие движения могут напугать. Оказаться чуть дальше, чем расстояние удара, чтобы противник чувствовал себя в относительной безопасности, выдержать паузу для закрепления психологической реакции и только потом сделать бросок. Поймать запястье, крутануть, заставить пальцы отпустить нож, а спину — выгнуться дугой. Прижать к стене, ладонью левой руки фиксируя голову, чтобы не запрокинулась и не мотнулась, куда не надо. Потом останется ссадина или небольшой синяк на щеке, но это можно пережить. Всё можно пережить, кроме смерти.
«Нет! Нет! Нет!.. Это я убила её... Я убийца... Не хочу! Не могу!..»
Ты не виновата, девочка. Просто прими, как данность: не виновата. Потом я всё тебе объясню, всё-всё, что только захочешь, но сейчас... Сейчас тебе нужно знать и верить только в одно:
— Ты-не-виновата-ты-не-виновата-ты-не-виновата...
Наверное, ещё минут пять такого напряжённого речитатива, и я охрипну. Впрочем, плевать. Ты должна знать, девочка: никакой вины. Ни перед кем.
Ты самое невинное и нежное существо на свете. Ты настоящее чудо, естественное и прекрасное. Ты не можешь уйти и лишить мир лучика света, изливающегося из твоей души. Не сейчас, прошу тебя. Останься. Всем будет плохо, если ты уйдёшь. Всем, кому ты могла бы помочь... Срок нашей жизни отмеряют на небесах, помнишь об этом? Ангелы будут недовольны. Конечно, они ничего не скажут, но прольют слёзы. По тебе. Каждая слезинка крылатых плакальщиков станет каплей воды, соберутся тучи, разразится гроза. А я, когда увижу, что начинается дождь, непременно выйду на улицу и буду спрашивать у каждой дождинки: зачем, Ева? Зачем ты ушла? Ты же знаешь, у меня много терпения и ещё больше упрямства. И я буду спрашивать, пока... Пока ты не вернёшься. Или не ответишь.
Зачем, Ева? Зачем?
На какое-то мгновение мне показалось, что её сознание замолчало. Совсем. Но пускать страх в собственное сердце — слишком большая роскошь для меня теперь. А вот ярость... Она будет к месту и ко времени.
Зачем, Ева?!
«Я... не знаю... Я ничего не знаю... Наверное, так надо? Так будет правильно?...»
Она всё же ответила. Очень тихо, на пределе восприятия, но ответила. А я не умолкал:
— Ты-не-виновата-ты-не-виновата-ты-не-виновата...
«Я... не знаю... Я ничего теперь не знаю!..»
Тихий вечер на закате лета. Качели в тенях яблоневого сада. Пушистая шаль, накинутая на плечи. Ты всё решишь, девочка. И поступишь, как считаешь нужным, но не сейчас. Чуть позже. Дверь в осень непременно откроется, но не торопись браться за позеленевшую бронзу ручки. Задержись ещё ненадолго в лете. В моём лете. Каким я его помню и никогда не забуду...
Из соседского дома в сад выплывает аромат только что снятого с огня яблочного пирога. Солнце играет в прятки с кучевыми облаками. Хочешь, я покачаю качели, пока нас не позовут на ужин? Знаю, ты устала, поэтому сегодня ты — королева на уютном троне, а я буду твоим верным рыцарем. И ни один дракон не посмеет тревожить наш покой: ни страх, ни боль, ни сомнение, ни раскаяние. Не нужно думать ни о чём, девочка. Есть только тёплый ветер, ласково высушивающий слезы на твоём личике, и есть будущее. Но оно подождёт, пока мы немного задержимся в настоящем...
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
