— М-да, — покивала своей невидимой собеседнице Катя. — Следует признать, на фоне всеобщего брожения умов Киев нынче — и впрямь истинная Столица православия, как в давнюю давь. Наш Отрок возродил веру у многих. Если он и лицедей, то несказанно талантливый.
— Че-че?!. — Чуб стремительно надула щеки и возмущенно выдохнула. — Ты че верзешь-то? Наш Отрок — настоящий! Он не то, что ихний Распутин… Он — святой! Это все признаю́т! А я вообще точно знаю. Слушайте, что я вам расскажу… Подруга моей подруги Полиньки Зоя к нему ходила. Она проститутка во-още. Ребенок у нее заболел. Воспаление легких здесь, в нашем времени, это конец. Она приехала в Пустынь. А там очередь на тысячу лет вперед: генералы, графья, чиновники — все встречи ждут. Она в отчаянье. Вдруг подходит к ней монах и говорит: «Отрок зовет вас к себе». И ведет ее к Михаилу. И генералы, князья, миллионщики — все ее безмолвно пропускают. Слова никто не сказал. Потому что Отрок — это Отрок! Что он скажет, то и истина. Заходит Зоя к нему в келью, а он ей просто так говорит: «Иди, милая. Будет жить твой ребенок». И все! А глаза у него, она мне рассказывала, пустые-пустые, будто слепой он. А сам на ангела похож — не на человека. Она приезжает домой, а ее сыночек… здоров. А его все врачи смертником считали! Ну че?
— Знаешь, сколько таких рассказов, — не поддалась увещаниям Катя. — Да и не в этом суть. Тут иная проблема: с чего ты взяла, что Михаил императрицу звать будет? — устремила она вопрос на Акнир.
— А мы его попросим, — хохотнула девчонка. Смешок вышел деланным.
Впереди, над побелевшими кронами, уже возвышался главный купол монастырской церкви.
— Нет. Он нас и не примет, — убежденно сказала Катя.
Да так, что обе ее спутницы повернулись к ней и одновременно догадались:
— Ты уже ездила к Отроку?! Ты думала: он скажет, где Машка? А он тебя не принял… — поняла Даша Чуб. — Так это же классно! — сделала неожиданный вывод она.
Но как выяснилось, для госпожи Дображанской он неожиданным не был:
— Только тем и утешаюсь, — призналась она. — Стало быть, никакой беды с Машей нет… не было. Или вовсе не будет. — Катерина Михайловна уперлась взглядом в спину Акнир. — Тут уж одно из двух. Либо Отрок — обманщик. Либо он — точно святой, а ты, милая, нам солгала, — пошла на открытый выпад она.
— И Маша не умрет. И ничего по-настоящему плохого с ней вообще не случится! — поддержала ее лжепоэтка. — Отрок принимает лишь тех, у кого беда настоящая. Это все знают! Все знают: раз Отрок не принял, можешь спокойно ехать домой — само попустит.
Увы, их союзнический выпад был запоздалым. Шестнадцатилетняя ведьма смотрела на неумолимо надвигавшийся купол, и в глазах ее, вмиг разучившихся лгать, зияла одна злая тоска.
— А вы правда считаете, что революция — беда не настоящая? — огрызнулась она. — Отрок же сам ее предсказал еще год тому. Но только мы одни знаем, как его предсказание сбудется. И он увидит, что мы это знаем. Уверена, он нас примет. А вот святой он или так, ясновидец, мы скоро узнаем. Нам для этого вера без надобности.
— О чем ты?.. Слушайте, а землепотрясно вообще-то, что мы к Отроку едем, — обрадовалась авиаторша. — Я к нему в монастырь сто лет собиралась. Просто времени не было…
— Так у тебя просто времени не было?! — внезапно обозлилась Акнир. — Ну, коли так, ты и пойдешь в монастырь Отрока звать!
* * *
Однако когда минут пятнадцать спустя коляска, вместившая двух Киевиц и одну юную ведьму, остановилась у ворот в Дальнюю Пустынь, Акнир обратилась вовсе не к Даше:
— Катерина Михайловна, сходите-ка вы, спросите, примет ли он нас? — сказала она после несвойственной ей тягостной паузы.
А Катерина Михайловна, что также было ей крайне несвойственно, даже не попыталась поставить на место девчонку, осмелившуюся отдавать распоряжения госпоже Дображанской.
Для потомственной ведьмы Акнир переступить порог православной обители было все равно, что угодить в подвал инквизиции.
Ведьма не могла войти в церковь!
И единожды познавшая на собственной коже огненную боль этого запрета Даша (даже считая себя не-ведьмой и не-Киевицей шесть лет!) так и не рискнула сунуть нос ни в одну из сотен церквей Златоглава.
Потому в ответ Катерина Михайловна только тягостно вздохнула, улыбнулась блаженному дезертиру и шагнула на землю. Мужик издал мягкий звук, слез с коляски и молча побрел за «пречистой девой». Катя его не заметила…
«Пречистая» и сама была потомственной ведьмой из захудалого рода. Возможно его худоба и позволяла ей одной претерпеть эту муку. За шесть лет «богомолица» посетила две сотни монастырей, и все эти двести посещений были для нее сущей пыткой. Оказавшись на святой земле, Дображанская немедленно ощущала непреодолимую слабость всех членов, удушливую муть, тошноту, липкий пот покрывал ее с головы до пят. И все это вместе отлично характеризовалось одним словом: «невыносимо».
Но все же она могла это вынести.
— А знаешь, я, когда ехать сюда собиралась, об этом деле как-то совсем не подумала… — признала Даша Чуб, провожая Катю встревоженным взглядом.
Их парламентер шла очень медленно — никто и не пытался ее подгонять.
— Думала слегка поразвлечься? — Акнир сидела на ко́злах, ощетинившись, втянув голову в плечи — она напоминала воробушка, который тщится согреться, хоть лютый мороз не оставил ему шансов на спасенье. Ее было почти жалко.
— Ну вроде того… — Даша редко задумывалась, прежде чем сделать. Но нынче делать ей было нечего и: — Я вот подумала: Катя — настоящий герой! Сколько ж раз ее плющило, пока она Машу искала. В одно не въезжаю… Маша ходила в церковь! Я сама это видела. И ей хоть бы хны.
— Это понятно, — сквозь зубы сказала Акнир.
Ничего понятного Чуб тут не углядела и мигом обиделась:
— Тогда объясни. Почему Маша может войти, Катя может, а я — совсем нет? Я что, хуже?
— Нет. Ты — безобразней.
— Чего?!! — Воистину только близость Святой обители и обилие зрителей удержало Изиду от рукоприкладства.
Дальняя Пустынь не зря звалась дальней: еще пятнадцать лет назад мужской монастырь, спрятавшийся вдалеке от Города на окраине леса, был оторванным от цивилизации миром, где обитали диковатые монахи. Но то было пятнадцать лет назад, а сейчас Даша Чуб словно оказалась в Царском саду в часы праздничных гуляний.
Древнюю Пустынь обнимал небольшой городок. Вдоль длинной монастырской стены выстроились в ряд экипажи разных сортов: от лаковых колясок, лихих троек до крестьянских телег. Автомобиль был только один (Даша б и сама не рискнула ехать по бездорожью в такую даль на хлипком современном «моторе»).
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
