— Какие тут репетиции с костюмами, милый друг, — ответили мне, — будьте счастливы, если вам удастся как следует одеться для самого спектакля.
Надо заметить, что таким покровительственным, если не фамильярным тоном говорили со мною и называли меня «милым» не потому, что считали очень молодым, хотя мне и было всего восемнадцать лет, но этого никто не мог знать. Среди актеров вообще принято называть друг друга «мой милый», а актрис — «моя дорогая», «голубушка» или «душечка». Сначала такое обращение меня немного сердило, но когда я увидел, что точно так же называют почтенных знаменитостей, в волосах которых просвечивает седина, я понял, что никто не желал оскорблять мое достоинство, и успокоился.
Вообще, из мужчин никто не обращал никакого внимания на костюмы, кроме одного, игравшего роли вторых любовников, которого мы прозвали «шахматной доской» за его клетчатое пальто. Этот молодой человек ужасно любил одеваться и всегда являлся большим франтом, но у него были свои большие странности; например, какая бы ни шла пьеса, где бы и когда бы ни происходило действие, хотя бы несколько веков назад, он непременно являлся на сцену в своем новом щегольском пальто. На анахронизмы как он, так и вообще вся наша труппа не обращали никакого внимания. В лучших лондонских театрах о костюмах заботится и заготовляет их сама театральная дирекция, актер же только надевает то, что ему дают. Совсем иначе было поставлено дело в тех театрах и труппах, где я служил; выбор костюма у нас зависел вполне от личного вкуса самого актера. Когда давались обыкновенные современные пьесы, то мы должны были с ног до головы одеваться за свой собственный счет; вообще же для всех пьес у нас должны были быть свои собственные брюки и сапоги, не исключая и коротеньких средневековых панталон, чулок и штиблетов и туфель с пряжками всех веков и народов. Обо всех остальных частях туалета заботилась сама театральная дирекция.
В провинции особенно любят давать старинные классические трагедии и пантомимы; но так как обязанность доставать костюмы для них лежит на самих актерах, то гардеробные эффекты получаются поразительные. Всякая такая пьеса, конечно, своими костюмами вполне может конкурировать с любым костюмированным балом. Курьезы бывают замечательные: например, отец, судя по костюму, принадлежит ко времени Георга III, между тем сын его щеголяет в костюме царствования Карла II. Что касается статистов, то их одевали в первые попавшиеся под руку костюмы, но сапоги заставляли иметь свои собственные. Главное внимание обращалось на живописность. Это стремление к живописности очень часто даже в больших лондонских театрах до того пересаливалось, что расходилось со здравым смыслом и реальностью. Например, во всех театрах даже до сих пор держится мнение, будто крестьянские девушки всех стран обязательно носят итальянские костюмы, а земледельцы и хлебопашцы — красные, расшитые желтыми узорами жилеты.
Все более или менее известные актеры предпочитают сами одеваться для сцены и шить себе костюмы и в очень редких случаях соглашаются с мнением и вкусом костюмера; такой обычай существует даже в тех театрах, где сама дирекция снабжает актеров надлежащим гардеробом.
Конечно, говоря это, я имею в виду одних только мужчин. Что же касается актрис, то все они, за весьма малыми исключениями, имеют свои собственные костюмы. По-моему, женщины в этом отношении очень счастливый народ, потому что все их платья, начиная со времен мадам Ной и по сию пору, остались одни и те же, только с весьма маленькими изменениями и вариациями. Может быть, я не прав, высказывая только свой личный взгляд на этот предмет. Я твердо убежден, что платье, которое носила мисс Эслейк в «Серебряном короле», точно так же хорошо бы подошло и Офелии. Какая разница между платьем, которое носила королева Елизавета, и платьем миссис Боунсер? Почти никакой, разве только в воротнике или в рукавах, но ведь совсем не трудно спороть одни узкие рукава и нашить другие, широкие с буфами. И зачем только эти актрисы шьют себе так много платьев! Ведь стоит нашить какую-нибудь оборку или сделать одну или две складки на юбке, чтобы изменить фасон женского платья и не отставать от моды.
Хотя кто знает, может быть, все, что я говорю, и неверно.
В течение недели мы несколько раз забегали к нашему театральному костюмеру для примерки, утешая себя надеждой (так делали те из нас, которые были еще мало знакомы с такими господами, как театральные костюмеры), что таким образом к спектаклю костюмы будут вполне готовы и притом будут хорошо сидеть. Но большинство актеров вели себя совершенно иначе. Наученные горьким опытом, они вовсе не заботились о том, как будут сидеть костюмы, и только в день представления или натягивали их на себя изо всей силы, если они были узки, или подкладывали со всех сторон огромное количество ваты и подушек, если они были слишком широки.
Наши уборные (два ряда деревянных чуланов, разделенные узким коридором) помещались над бутафорской комнатой; попасть туда можно было по приставной, сильно качающейся и довольно-таки ветхой лестнице, которую каждый актер старался пробежать как можно скорее, боясь, что она обрушится, прежде чем он успеет достичь цели своего путешествия. Эти апартаменты были тщательно отремонтированы к открытию театра. Все очень большие дыры и щели были заклеены сахарной бумагой, а стены были выбелены таким толстым слоем известки, который явно свидетельствовал, что антрепренер театра не пожалел денег на ремонт. Впрочем, эти комнаты недолго имели такой чистый, приветливый вид: не дальше чем через неделю все эти белила перешли на наши платья и костюмы. Говорили даже, будто одна из этих уборных была вымыта и подметена, хотя я не очень-то верю этому слуху, потому что с тех пор ни разу не видел, чтобы кто-нибудь занимался таким делом; я даже склонен думать, что, должно быть, такую утку нарочно пустил один из актеров по злобе на поденщицу. Услышав об этом, она ничего не ответила, хотя, очевидно, была сильно раздражена и взглянула на сообщившего ей этот слух с таким видом, который ясно говорил, что с порядочными людьми о подобных вещах говорить неприлично.
Две или три двери, ведущие в эти комнаты, еще висели на петлях и при небольшом усилии и некоторой сноровке могли быть закрываемы и открываемы, но в большинстве случаев двери бывали совершенно испорчены и стояли прислоненные к своим косякам, наподобие пьяниц, доставленных к своему дому извозчиком. Единственно возможный способ проникнуть в уборную — отставить их прочь в сторону. Интересно бывает наблюдать, как толстый запыхавшийся актер маневрирует с подобной дверью, стараясь водрузить ее на прежнее место. После целого ряда нечеловеческих усилий, он наконец ставит ее поперек узкого коридора, но в это время снизу поднимается по лестнице какой-нибудь другой актер, которому что-то понадобилось в уборной. Однако попасть он туда не может, потому что коридор заставлен дверью; желая освободить проход, он хватает дверь и начинает тащить ее в свою сторону.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
