Я прочла ему то, что написала под впечатлением его записок. Он отвечает, что только так я и могла написать — напрягая воображение и привлекая всю свою изобретательность, потому что сама не пережила ничего. Пережить — значит убить воображение и остроту ощущений; именно это и случилось с Генри.
Вот записка, которую я написала Генри на серебряной бумаге фиолетовыми чернилами:
Женщина всегда, вечно будет сидеть в высоком черном кресле. Я останусь единственной женщиной, которой ты не добьешься. Излишества в жизни подавляют воображение. Мы не будем жить — только писать и разговаривать, чтобы надувать паруса.
Писатели могут полюбить что угодно. Генри приспосабливается к моему образу, пытается стать нежнее, поэтичнее. Он говорит, что легко может вообразить, как Джун скажет: «Я не против, чтобы ты любил Анаис, потому что это — Анаис».
Я воздействую на воображение и Генри, и Джун. А это такая могучая власть.
Я видела, как романтизм побеждает реализм. Я встречала мужчин, которые забывали своих прекрасных любовниц и жалких проституток и помнили только одну — первую и единственную — женщину, которой поклонялись и никогда не могли получить. Женщина, пробуждающая в мужчине романтические чувства, долго не отпускает его от себя. Я замечаю эту тоску в Эдуардо. Хьюго тоже никогда не излечится от меня. А вот Генри не сможет по-настоящему полюбить меня — после своей любви к Джун.
Когда я заговариваю о ней, он комментирует:
— Как замечательно ты рассуждаешь!
— Может быть, я искажаю факты?
И тут Генри повторяет то, что я написала ему некоторое время назад: «Ты подчиняешься жизни и находишь красивое объяснение своим действиям. Подгоняешь части под целое».
— Вы с Джун как будто хотите забальзамировать меня, — отвечаю я.
— Потому что ты кажешься такой хрупкой и уязвимой.
Я мечтаю о новой верности, которую поддержат окружающие, о новой жизни, полной волнующих событий, в которой мое тело будет принадлежать только Хьюго.
Я лгу. В тот день, когда мы с Генри сидели в кафе и я увидела, как трясутся его руки, в моей душе что-то дрогнуло. Было безумием читать ему мои заметки, но он сам настоял на этом; было безумием пить и отвечать на вопросы, глядя ему прямо в лицо, как я никогда не осмеливалась смотреть на других мужчин. Мы не прикасались друг к другу. Мы оба подошли к краю бездны.
Он говорил о «невероятной доброте» Хьюго, о том, что тот «совсем еще мальчик, совсем мальчик». По уму Генри, конечно, старше. Я тоже иногда пытаюсь не опережать Хьюго, но все время предательски вырываюсь вперед. Я пытаюсь освободиться, чувствуя, что оказалась в ловушке. Поэтому, вернувшись домой, пишу Генри записку.
Я перечитываю любовное письмо Генри десять или пятнадцать раз; пусть я не верю ни в его любовь, ни в свою — кошмар прошлой ночи никак не отпускает. Я одержима.
— Будь осторожна, — просит Хьюго, — не попади в ловушку собственного воображения. Ты отдаешь другим твой блеск, судишь о них, опираясь на свои иллюзии, а когда выходишь на свет, чувствуешь себя обманутой.
Мы гуляем по лесу. Он играет с Бенко и читает мое настроение на лице, как в книге. Интуиция подсказывает Хьюго: будь добрее и нежнее, закрывай на все глаза. В отношениях со мной это самый мудрый подход, путь, благодаря которому можно достучаться до моего сердца, завоевать меня. А я все время думаю о Генри, мысли хаотично крутятся у меня в голове; я боюсь его второго письма.
Я встречаюсь с Генри в полутемном, похожем на пещеру «Викинге». Он не получил моей записки и принес мне еще одно любовное письмо. Он почти кричит:
— Ты скрываешь свое истинное лицо! Будь самой собой! Твои слова, те, что ты недавно написала, — в них ты настоящая!
Я не соглашаюсь. И тогда Генри говорит униженно и покорно:
— Я знал, что так будет, чувствовал, что слишком самонадеян, домогаясь тебя. Я крестьянин, Анаис, и меня могут оценить только шлюхи.
Я отвечаю именно теми словами, на которые он хотел меня спровоцировать. Мы спорим, но как-то вяло, вспоминаем, с чего все началось: с нашей рассудочности и трезвого ума.
— Неужели все было именно так, неужели так? — Генри в отчаянии, он весь дрожит.
Внезапно он наклоняется и как будто засасывает в себя долгим поцелуем. Потом предлагает:
— Пойдем в мою комнату.
Между мной и реальным миром — удушливая пелена. Генри пытается ее разорвать. Мы идем в его комнату, я не чувствую под собой ног, только его тело так близко от моего. Он говорит:
— Смотри, какая старая лестница и какой изношенный ковер.
Но я ничего не замечаю, потому что парю над землей. В руках у Генри моя записка.
— Прочти ее, — прошу я у первой ступеньки лестницы, — прочти, и я уйду от тебя.
И все-таки продолжаю идти следом. Мы входим в его комнату, но я ничего не вижу вокруг. Когда Генри обнимает меня, тело мое как будто тает. Нежность его рук. Проникновение вглубь, никакого насилия. Какая странная, нежная сила.
Он кричит:
— Все так нереально, слишком быстро!
И тогда я вижу другого Генри, возможно, того, который вошел однажды в мой дом. Мы беседуем именно так, как я мечтала, непринужденно и естественно. Я лежу на кровати Генри, накрывшись его пальто. Он смотрит на меня.
— Ты ждала… большей грубости?
Груды бумаг с фразами, цитатами, отдельными словами лежат на столе. Я удивлена. Оказывается, я не знала этого мужчину. Мы никогда не восхищались творчеством друг друга. Так во что же мы влюблены сейчас? Я не могу спокойно смотреть на фотографию Джун на каминной полке. Как ни странно, даже глядя с фотографии, она как будто обладает нами обоими.
Я пишу Генри сумасбродные записки. Сегодня мы не можем встретиться. День кажется совершенно пустым. Я попалась в его сети. А он? Что он чувствует? Я завоевана, теряю все на свете, не знаю, что мне делать, уверена только в своих чувствах.
Иногда наступает момент, когда я перестаю верить в любовь Генри и чувствую, что нами обоими управляет Джун. Тогда я говорю себе: «Сегодня утром он проснется и поймет, что не любит никого, кроме Джун».
Но бывают минуты, когда я верю, что мы — я и Генри — должны пережить что-то новое, выходящее за пределы мира Джун.
Как Генри удалось обыграть меня? Я была готова вырваться из тюрьмы собственного воображения, но он отвел меня в свою комнату, и мы пережили там мечту, но не реальность. Генри определил мне то место, которое захотел. Лесть. Обожание. Иллюзии. Вся остальная его жизнь уничтожена, вычеркнута из памяти. Новая душа. Успокаивающая доза волшебных сказок. Я лежу, лоно мое горит, но он вряд ли это замечает. Мы совершаем обычные человеческие поступки, но на эту комнату наложено проклятие. Это лицо Джун. Я с невыносимой болью вспоминаю одну из записок Генри: «Один из самых напряженных и безумных моментов моей жизни — Джун стоит на коленях посреди улицы». Кого же я ревную — Джун или Генри?
