хутора. Коня у сестры не было – отняли, да и, честно говоря, не хотелось садиться в седло, хотелось пройтись пешком, подышать родным воздухом, помесить ногами землю – слишком давно не был в этих местах, соскучился, – поглядеть, что война сделала со степью.
– Ты поаккуратнее, – напутствовала его сестра, – оружие возьми: не ровен ведь час – и вороны могут налететь.
– Ерунда, – отмахнулся Куриленко, но маузер с собою взял. На всякий случай. В карман шинели насыпал патронов.
Дорога на хутор – размякшая, истоптанная конскими копытами – оказалась длиннее, чем он думал. В некоторых местах прямо посреди дороги чернели воронки, их никто не думал засыпать, словно бы в селах да на хуторах здешних перевелись рукастые хозяйственные мужики, в двух местах в стерне лежали свежие, еще не расклеванные воронами лошадиные трупы, а уж трупов старых, съеденных птицами, с печальными костями черепов, пусто глядящих в небо, попадалось столько, что их и считать не хотелось.
Печально делалось Василию Куриленко, лицо у него дергалось, будто у контуженого, уголки губ расстроенно подрагивали.
Первый человек, которого он встретил на хуторе, был Виктор Белаш. Невысокий, плотный, с щеточкой усов, он настороженно держал руку в кармане ватника, глядя на статного красного командира.
Узнав Куриленко, расцвел в невольной улыбке, широко раскинул руки в стороны.
– Ба-ба-ба, кого я вижу!
Куриленко не удержался, тоже раскинул руки в стороны.
– Виктор! – И бегом кинулся к Белашу.
Обнялись. Радостно похлопывая комдива, Белаш нечаянно стукнул ладонью по только что зажившей, обтянутой непрочной тоненькой кожицей ране, и Куриленко, охнув болезненно, присел.
– Что такое? – встревожился Белаш.
– Наследие польского фронта. Я же на поправку приехал.
– Прости… – Лицо у Белаша сделалось сочувственным и виноватым одновременно, Куриленко улыбнулся – ему показалось, что боль прошла сама по себе.
– Чего прощать? Ты же не знал этого, у меня на физиономии ничего не написано.
– А я смотрю – краском к нам идет – уж не арестовывать ли?
– Ты чего, сбрендил?
– У нас тут бывало всякое… И предателей вдоволь повидали, и убийц с ядом – недавно Нестора хотели отравить, и мародеров, прикидывавшихся овечками, – кого только не было!
– Я понимаю, – сочувственно пробормотал Куриленко. – Сестра мне сказала еще, что у вас украли целый мешок бриллиантов.
– Да не мешок, – Белаш поморщился, – несколько штук, завернутых в платок, а все равно неприятно.
Махно ощущал острую нехватку денег. Как ни крути, как ни опустошай банковские подвалы, как ни обкладывай промышленников, а денег все равно не хватало. Ни царских, ни советских, ни керенок… К батьке попадали и деникинские деньги, отпечатанные в Ростове-на-Дону, он пускал в ход и их, – и все равно денег катастрофически не хватало. Махно по-бабьи всплескивал руками, выдавал трехэтажное ругательство, распекал всех и вся, потом, будто бы разом обмякнув, погружался в невеселую думу. Он не знал, что делать. Люди продолжали идти в штаб Повстанческой армии толпами, трясли своими паспортами, рваной одеждой, облезлыми шапками и требовали оказать им денежную помощь.
– Ну где я возьму деньги, где? – кричал Махно исступленно, вновь всплескивал руками и опускался в кресло.
На этот вопрос ответа не было. Денег не хватало даже на оружие. Однажды утром в штабе у батьки появились два молодых, хорошо одетых, при галстуках, ровненько, волосок к волоску, причесанных человека. Оба были с портфелями: один держал в руках портфель, сшитый из красной кожи, второй – из кожи черной, прочной, бычьей.
Молодых людей провели сразу к Махно, главный финансист повстанцев Григорий Иванович Серегин вошел в кабинет следом – он знал, о чем пойдет речь.
Один из молодых людей – тот, который был с красным портфелем, – поклонился батьке и произнес:
– Извините, Нестор Иванович, за нелепый вопрос: какую валюту больше всего предпочитает украинское крестьянство?
Батька не выдержал, засмеялся – вопрос показался ему забавным.
– Золотые царские червонцы, – ответил он.
– А из бумажных денег?
– По-моему, керенки, – почти не задумываясь, проговорил Махно.
– Совершенно верно, Нестор Иванович, – керенки. – Молодой человек царским жестом распахнул свой роскошный портфель, достал оттуда простынь – отпечатанные на одном листе бумаги двадцать керенок. Каждая керенка площадью в полтора спичечных коробка имела достоинство в двадцать рублей. – У вас, случайно, нет такого полотна?
– Случайно – есть, – сказал Махно, открыл стол и достал оттуда точно такую же простынь с двадцатью неразрезанными керенками. – Вот.
Молодой человек придвинул к батькиной простыни свою.
– А теперь сравните, Нестор Иванович, есть ли между вашими деньгами и моими какое-нибудь различие?
Махно внимательно оглядел вначале одну простынь, потом другую, снова оглядел, затем перевернул и покачал головой:
– Разницы не вижу.
– А разница между тем есть.
– Какая?
– Та простынь, что у вас, отпечатана в Петрограде, в типографии Монетного двора, та, что у меня, – здесь, в этом городе.
– Как? – не сдержал восхищенного вопроса Махно.
– А так, Нестор Иванович, – молодой человек скромно потупил глаза, – это мы сделали с моим коллегой. – Он кивнул в сторону напарника, державшего в руках портфель из бычьей толстой кожи. – Мы – печатники.
Батька нервно пощелкал пальцами, надвинул одну губу на другую.
– Напечатать тысяч двадцать сможете?
– Раз плюнуть, Нестор Иванович.
– Ладно, – Махно хлопнул ладонью о ладонь, – напечатайте и приходите завтра – будем беседовать дальше – вдруг что-нибудь и получится…
Назавтра молодые люди пришли снова. Были они еще более торжественными и более нарядными, чем в первый день.
Выложили перед батькой восемь простыней.
– Вот, Нестор Иванович, что у нас получилось… Принимайте работу.
– Вы же обещали напечатать двадцать тысяч карбованцев. Тут двадцати тысяч нет.
– Поделать ничего не можем, Нестор Иванович. Краска кончилась. И бумаги в обрез. Надо доставать.
– Так достаньте. Напечатайте денег и купите.
– Э, нет, Нестор Иванович, у нас так не делается.
– А как делается? – наморщил лоб Махно. – Впрочем, стоп! Я приглашу сейчас финансиста, пусть он этим и занимается. Он – человек сведущий, знает, что к чему. Чего я буду тут с вами ковыряться?
– Верно, Нестор Иванович. С Серегиным Григорием Ивановичем мы обо всем договоримся.
Батька вызвал к себе Серегина.
– Принимай коллег!
Молодые люди дружно поклонились главному финансисту Повстанческой армии:
– Наше – вашим, Григорий Иванович! Здравствуйте!
Старший из печатников – тот, который носил портфель из красной кожи, – от избытка чувств прижал руку к сердцу.
– Ну, где обещанные двадцать тысяч? – спросил Серегин.
– Ни бумаги, ни красок, Григорий Иванович, не хватило.
– Это дело поправимое, – добродушно проворчал Серегин, – и краски мы вам найдем. Пошли ко мне в кабинет.
Кабинет у Серегина был не такой большой, как у батьки, но зато очень богатый – на стенах ковры и картины, на столе – тяжелый, как кузнечная наковальня, письменный прибор, вырезанный из красного итальянского мрамора, на полу – ворсистый ковер, лет сто назад вывезенный казаками из Турции, ковер был новенький, словно бы его только что соткали, – жесткая шерсть пружинила, будто проволока, поскрипывала под ногами, приятно ласкала взор.
Серегин сделал широкий жест рукой:
– Садитесь, господа-товарищи! В ногах правды нет.
Молодце люди степенно опустились в кресла, расположенные
