Доктор посмотрел вначале на то, что творилось за окном, где за сплошными потоками воды едва просматривался силуэт оскандалившейся Студебеккер. Потом он с трудом повернул голову, перевел взгляд на санитара Михеева, перешедшего от оскорблений к изощренным угрозам в адрес все тех же берез, и только после этого увидел направленный на него пистолет.
– Сдаюсь, – сказал он и поднял руки.
Слова эти были обращены вовсе не к ловеласу Ковалерчику, которому незачем было стрелять в доктора, чьим постоянным клиентом он являлся. Слова эти были адресованы собственной судьбе, которая цепко удерживала доктора в городе Бобруйске, всякий раз давая понять бессмысленность попыток вырваться за его пределы.
Что касается грозы, то она действительно свирепствовала в городе весь вечер и всю последующую ночь. Старожилы, как всегда, утверждали, что не помнят такой жуткой погоды с непрерывными молниями и нескончаемым громом. Впрочем, на то они и старожилы, чтобы ничего и никогда не помнить.
По счастливой случайности единственной пострадавшей в эту ночь оказалась та самая береза, которой уже досталось от больничной коляски и упитанного доктора Беленького. Молния почему-то выбрала именно ее, ударила под самый корень и с помощью рухнувшего дерева разбила вывеску отдела ОБХСС, а также расколотила окно в кабинете начальника.
Какие претензии могли быть у бездушной стихии к борцам с хищением социалистической собственности, горожане, как ни старались, понять так и не смогли. Вот тетя Бася, решили они, – это другое дело. Ведь в конечном счете, если бы из-за нее не случилось то, что вопреки житейской логике и здравому смыслу все-таки случилось, не возникли бы и те странные события, о которых, оглядываясь по сторонам, судачили осторожные бобруйчане.
И, надо сказать, события эти были связаны не столько с рухнувшей березой, разбитым окном или разгулявшейся стихией. Доктор Беленький – вот кто стал истинным бенефициантом всего того, что началось с похода тети Баси и ее таксы в ветеринарную клинику.
Посудите сами – сумей гражданин Беленький вовремя успеть на вокзал, не было бы той захватывающей детективной истории, о которой одни горожане вспоминали с содроганием, другие с опаской, а третьи, оставшись наедине сами с собой, перебирали в памяти ее подробности, открыв при этом водопроводный кран, чтобы шум стекающей воды на всякий случай глушил их крамольные мысли.
Часть вторая
«Дело о пейс-контроле», или Детектив по-бобруйски
Глава первая,
в которой появляется прокурор Устюгов, рассматривается вопрос о пользе портретов Карла Маркса, раскрывается заговор с целью убийства товарища Сталина, упоминается зловредный доктор Беленький, а также враг народа Соломон Менделевич
1
Прокурор города товарищ Устюгов, в сущности, был достоин обычной человеческой жалости. Во-первых, он страдал от диабета, и, очевидно, из-за этого тело его было чересчур объемным и неповоротливым. На лице, заплывшем нездоровым жиром, проступали близко посаженные к переносице маленькие глазки, приплюснутый нос тонул посреди надутых щек, а тройной подбородок спускался по короткой шее, перекрывая воротник форменного мундира.
Специфические особенности фигуры прокурора усугублялись тем, что доблестный служитель Фемиды всем своим обликом походил на хряка тети Баси по прозвищу Фомка – такие же маленькие глазки, такие же надутые щеки, такой же приплюснутый нос и вдобавок манера передвигаться с опущенной головой, характерная для обоих. Единственное различие, которое, очутись они рядом, сразу бросилось бы в глаза, – это бородавка около правой ноздри прокурора Устюгова, коей хряк Фомка по счастливой случайности не обладал.
Кроме первого несчастья, вызванного диабетом, прокурор Устюгов страдал еще одним недугом – он хронически не переваривал евреев. Весьма похвальная для государственного чиновника черта у прокурора Устюгова граничила с настоящей бедой. Сказать, что он не любил евреев, было бы неправдой. Прокурор Устюгов их ненавидел. Ненавидел настолько, что, когда он вдруг вспоминал об этих недостойных существах, из его груди вырывался какой-то нечеловеческий рык. Эмоции, которые при этом переполняли прокурора, были такими сильными, что немедленно подскакивало артериальное давление, в крови резко увеличивалось количество сахара, а потому у дальнейшего развития событий было всего два варианта: либо получить апоплексический удар, либо впасть в диабетическую кому.
Клапаном, который спасал его от подобной перспективы, был портрет Карла Маркса, помещенный на стене кабинета прямо напротив массивного стола, заваленного бесчисленным количеством папок. Из-за этого портрета коллеги прокурора считали Устюгова чуть ли не либералом. В эпоху, когда во всех чиновничьих кабинетах на видном месте красовались изображения руководителей страны вкупе с бессмертным Сталиным или, на худой конец, – Лениным, одиноко висящий на полосатых обоях портрет основателя марксизма выглядел несколько странно. Впрочем, свою верность основной линии партии прокурор Устюгов доказывал наличием сразу трех бронзовых статуэток Вождя Народов. Одна стояла у него на столе по правую руку, другая – там же, но, на всякий случай, по левую, а третью статуэтку он поместил внутри книжного шкафа со стеклянными дверцами, задрапированными синими занавесками. Когда в кабинет входил какой-нибудь сановный посетитель, прокурор Устюгов открывал дверцы шкафа, якобы для того, чтобы достать необходимый ему справочник, и тогда посетитель мог созерцать тайно хранимый третий бюст, стоящий посредине центральной полки.
Что касается Карла Маркса, то о том, насколько важным для прокурора был этот человек, говорил сам факт приобретения его портрета. Едва заняв свой кабинет, Устюгов не стал дожидаться, пока на покупку соответствующего изображения выделят казенные деньги. Из очередной получки он лично передал завхозу необходимую сумму, и, когда тот доставил портрет из магазина, Устюгов сразу же запер дверь, вбил в стенку гвоздь, а затем, кряхтя и отдуваясь, долго прилаживал к нему веревку, болтающуюся позади рамы. Покончив с этим и усевшись в кресло напротив портрета, прокурор наконец понял: спасен. Теперь, во время накатывающего на него приступа ненависти, он презрительным шепотом бросал прямо в глаза бородатого основоположника:
– Висишь, жидовская морда! Это я собственноручно вздернул твою мерзкую физиономию. Погоди, – зловеще выговаривал он заветные слова, – придет время, и все ваше поганое племя будет болтаться рядом.
Некая двусмысленность ситуации, связанная с тем, что рядом с портретом могли «болтаться» только такие же портреты, видимо, не смущала доблестного прокурора. Зато в процессе этой своеобразной медитации внутреннее напряжение спадало, давление приходило в норму, а укол инсулина довершал возвращение Устюгова в прежнее работоспособное состояние.
2
Рационального объяснения своей ненависти к евреям у прокурора не было. Из глубин сознания всплывала некогда запомнившаяся фраза: «Они нашего Христа распяли». Но поскольку Устюгов был правоверным и последовательным материалистом, то в мифического Христа, враждебного основным идеологическим установкам партии, он, естественно, не верил. Более того, когда он пытался представить себе загадочную фигуру, распятую на кресте, то никого, кроме Феликса Вальдемаровича Калуна, соседа по лестничной площадке, представить почему-то не мог.
Справедливости ради надо добавить, что у прокурора Устюгова была еще одна удивительная черта характера. Кроме абстрактной ненависти к евреям, доблестный страж порядка на дух не переносил большинство сотоварищей, близких ему по происхождению и по расположению на ступеньках властной вертикали. У каждого из них были свои, на взгляд прокурора, отвратительные качества, думая о которых он впадал в хроническую бессонницу, а если вдруг удавалось уснуть, то скрежетал зубами так, что жена выскакивала из спальни, доставала запрятанную среди нескольких сберкнижек маленькую иконку и горячо молилась о сошествии на чело супруга ангельской благодати.
