Зеваки. Величественный Роум снова продемонстрировал свое магнетическое воздействие.
Оставив новых хозяев с их любопытством, я зашагал к окраине города.
Зимний холод проник в мою душу. Я размышлял: была ли это грусть по павшему Роуму? Или я скорбел о пропавшей Эвлюэлле. Или причиной было всего лишь то, что я пропустил уже три наблюдения и, подобно любому наркоману, испытывал от этого муки лишения?
Я понял, что ранило меня все вместе, но больше всего – последнее.
Никто не встречался на улицах, пока я шел к воротам. Страх перед новыми хозяевами заставлял жителей Роума прятаться. Время от времени мимо с жужжанием проезжали машины пришельцев, но я даже не поворачивал головы.
Я подошел к западным воротам города, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом. Они были распахнуты, открывая мне вид на прекрасный холм, на чьей груди росли деревья с темно-зелеными кронами. Я прошел под аркой и увидел невдалеке фигуру Пилигрима, медленно бредущего по дороге из города.
Было странно видеть его спотыкающуюся неуверенную походку, ибо даже плотные коричневые одежды не могли скрыть его молодость и силу. Он шел, выпрямившись, развернув плечи, и все же его походка была запинающейся и шаркающей походкой старика. Когда я догнал его и заглянул под капюшон, я все понял: к его бронзовой маске, которую носили Пилигримы, был приделан ревербератор, используемый слепыми, чтобы вовремя узнавать о встречающихся на пути препятствиях. Он ощутил мое присутствие и сказал:
– Я слепой Пилигрим. Прошу не причинять мне вреда. – Это не был голос Пилигрима. Это был сильный, резкий, повелительный голос. Я ответил: – Я никому не собираюсь причинять вреда. Я Наблюдатель, который прошлой ночью потерял свое занятие.
– Многие прошлой ночью лишились своих занятий, Наблюдатель.
– Только не Пилигримы.
– Нет, – сказал он. – Пилигримы – нет.
– Куда ты идешь?
– Из Роума.
– И никуда конкретно?
– Никуда, – сказал Пилигрим. – Совсем никуда. Я буду просто бродить по свету.
– Тогда мы могли бы идти вместе, – сказал я, ибо идти с Пилигримом это небывалая удача, а я, потеряв Гормона и Эвлюэллу, был вынужден идти в одиночку. – Я иду в Перриш. Идем?
– Туда – с особым удовольствием, – ответил он горько. – Да. Я иду с тобой в Перриш. Но что за дела могут быть там у Наблюдателя?
– У Наблюдателя теперь нигде не может быть дел. Я иду в Перриш, чтобы предложить свои услуги Летописцам.
– А…
– Теперь, когда Земля пала, я хочу побольше узнать о годах ее славы.
– Разве пала вся Земля, не только Роум?
– Я думаю, да, – ответил я.
– А, – сказал Пилигрим, – а… Он погрузился в молчание, и мы пошли по дороге. Я дал ему руку, и он больше не спотыкался, а зашагал уверенной молодой поступью. Время от времени он что-то бормотал, а, может, это прорывались рыдания. Когда я расспрашивал его о жизни Пилигрима, он либо отвечал уклончиво, либо отмалчивался. Мы шли уже час. Начинались леса. И вдруг он сказал:
– У меня болит лицо. Помоги мне получше приспособить эту маску.
К моему удивлению он начал снимать ее. У меня перехватило дыхание, ибо Пилигримам запрещено показывать свое лицо. Может, он забыл, что я не слепой.
Он начал стаскивать маску, проговорив:
– Вряд ли тебе понравится это зрелище. Гнутая бронза соскочила со лба, и прежде всего я увидел глаза, которые перестали видеть свет совсем недавно. Зияющие дыры, в которых побывал не скальпель хирурга, а, скорее, расставленные пальцы, а потом показался острый породистый нос, и наконец, тонкие сжатые губы Принца Роума.
– Ваше Величество! – невольно вырвалось у меня. Потоки засохшей крови на щеках. Вокруг глазниц какая-то мазь. Он вряд ли чувствовал сильную боль, ибо убил ее этой мазью, но боль, которая обожгла меня, была настоящей.
– Больше не величество, – сказал он. – Помоги мне. Его руки задрожали, когда он протянул мне маску. – Эти края надо расширить. Они давят на щеки. Здесь… и здесь… Я побыстрее сделал все, что нужно, ибо не мог долго видеть его лицо. Он надел маску. Мы молча пошли дальше. Я не имел понятия, как можно разговаривать с таким человеком. Это было невеселое путешествие для нас обоих; но теперь я решил быть его провожатым. Я думал о Гормоне и о том, что он сдержал свое слово. И об Эвлюэлле я думал тоже, и много раз у меня на языке вертелся вопрос, что стало с любовницей Принца в ту ночь, но не смел вымолвить и слова.
Наступили сумерки, но солнце все еще сияло перед нами золотисто-красным светом. И вдруг я остановился, и у меня вырвался хриплый звук, ибо мимо промелькнула тень.
Высоко в небе парила Эвлюэлла. Ее кожу пятнали краски заката, а крылья, раскинутые во всю ширь, переливались всеми цветами радуги. Она была на высоте сотни человеческих ростов от земли и поднималась все выше, и для нее я был всего лишь точкой среди деревьев.
– Что там? – спросил Принц Роума. – Что ты увидел?
– Ничего.
– Отвечай, что ты увидел. Я не мог противиться ему. – Я увидел Летательницу, Ваше Величество. Тоненькую девушку в вышине.
– Значит, наступила ночь.
– Нет, – сказал я. – Солнце еще не зашло.
– Такого не бывает! У нее могут быть только ночные крылья! Солнце отбросило бы ее на землю!
Я заколебался. Я не мог заставить себя объяснить ему, как Эвлюэлла могла летать днем, ведь у нее были только ночные крылья. Я не мог сказать Принцу Роума, что рядом с ней летел Гормон, летел без крыльев, легко скользя в воздухе, держа в руках ее узкие плечи, помогая преодолеть давление солнечных лучей.
– Ну? – спросил он требовательно. – Почему же она летит днем?
– Я не знаю, – сказал я. – Для меня это загадка. Сейчас происходит много вещей, которые я не понимаю.
Принц, казалось, удовлетворился этим ответом.
– Да, Наблюдатель. Многие вещи теперь никто из нас не может понять.
И он снова замолчал. Мне хотелось позвать Эвлюэллу, но я знал, что она не может и не хочет сейчас слышать ничьих голосов, и поэтому я пошел навстречу заходящему солнцу к Перришу, ведя слепого Принца. А над нами, высоко в небесах, летели Эвлюэлла и Гормон, летели навстречу последнему сиянию дня, пока, наконец, не поднялись так высоко, что сделались невидимыми для моих глаз.
* ЧАСТЬ ВТОРАЯ*
1
Путешествовать со свергнутым Принцем было нелегко. Его лишили зрения, но гордыня осталась, и слепота не приучила его к смирению. На нем были одежда и маска Пилигрима, но не доставало мягкости и благочестия. Под своей маской он все еще оставался Принцем Роума.
Когда ранней весною мы брели по дороге к Перришу, его свита состояла из меня одного. Я вел его по хорошим дорогам, по первому требованию развлекал рассказами о своей бродячей жизни, успокаивал, когда на него находила черная хандра. Взамен я получал очень мало, разве что уверенность в том, что всегда буду сыт. Все дают пищу Пилигриму. В каждой деревне на нашем пути мы останавливались в гостиницах, где его кормили, и мне, его спутнику, тоже давали пищу. Однажды в начале нашего путешествия он допустил оплошность, сказав хозяину гостиницы: «Не забудь покормить моего слугу». Слепой Принц не мог видеть того изумления, которое появилось на лице хозяина. После я объяснил ему ошибку, и в дальнейшем он называл меня спутником. Однако я – то знал, что оставался для него лишь слугой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
