ассимилированных евреев не оспаривал саму идею ассимиляции, которая оставалась для них бесспорным признаком прогресса. Некоторые выбрали переход в христианство поодиночке или, как в 1893 году предлагал Герцль, коллективно [111].
Отметим, что личные обиды при всей их остроте никак не могли вызвать к жизни движение масс. Подобный процесс мог получить развитие лишь там, где, с одной стороны, существовала систематическая дискриминация евреев и, с другой стороны, политическая воля к сопротивлению. Поэтому истинной колыбелью практического сионизма стала Восточная Европа, в особенности – Российская империя, из которой вышли почти все сионистские и израильские лидеры. Русские евреи не были единственными, кто в связи с преследованиями обратился к сионизму. После прихода Гитлера к власти многие немецкие евреи, до того безразлично или даже враждебно относившиеся к сионистской идеологии, задумались об эмиграции в Палестину [112].
Появление сионизма поднимает вопрос о правомерности еврейского национализма и вообще любых специфически еврейских политических и военных действий. Притязание Теодора Герцля – основателя политического сионизма – на роль представителя евреев всего мира раздражало как раввинов, так и благополучных евреев-буржуа. Однако подобные притязания были в духе того времени: большевики – небольшая группа интеллигентов – объявили себя представителями всего рабочего класса. В ту пору в Европе возникало огромное количество групп, считавших себя революционным авангардом, овладевшим объективными законами истории. Это позволяло им выступать от имени «широких масс», которые зачастую оставались безразличными, а подчас и враждебными по отношению к такой деятельности.
По мнению большинства сионистов, евреи использовали религию как средство осуществления своей «воли к жизни». Иными словами, иудейство считалось не более чем методом выживания нации. С этой точки зрения Тора дарована в основном для сохранения народного единства. Однако, вернувшись в свою страну, евреи больше не нуждаются в заповедях Торы, так как нового самосознания, сформировавшегося в Стране Израиля, будет достаточно для поддержания этого единства [113]. Такое объяснение, как и термин «воля к жизни», заимствованы у европейских сторонников этнического национализма, настаивавших на праве народов, разбросанных по Российской и Австро-Венгерской империям, на самоопределение. Понятие «сила воли» часто всплывает в толкованиях истории сионизма, которую некоторые считают исключительной, не поддающейся обычному социально-политическому анализу [114].
По сути, сионизм являлся скорее вызовом либерализму, нежели реакцией на царящий вокруг антисемитизм. Либеральное общество всегда привлекало евреев. Хотя в мире действует огромное количество программ поддержки алии, лишь немногие жители развитых демократических стран стремятся переезжать в Израиль. Куда больше израильтян ежегодно покидает страну, называемую еврейским государством, предпочитая ему страны либеральной демократии. Чтобы рассеять любые сомнения по этому поводу, достаточно взглянуть на данные по миграции в Израиль и из Израиля [115]. Поэтому сионисты должны постоянно повторять, что жить настоящей еврейской жизнью за пределами Израиля невозможно, хотя многие их них продолжают жить именно за его пределами. Они следуют логике христианских основоположников сионизма, предупреждавших, что эмансипация* угрожает существованию «еврейской национальности», необходимой для реализации их собственных планов сосредоточения евреев в Святой земле [116].
Сионисты презирают идеалы эмансипации, возвышая принципы еврейского национализма, укреплению которого немало способствовали преследования евреев нацистами. В данном случае государственные интересы возобладали над интересами евреев еще до создания собственно государства. Сионистов часто обвиняют в том, что в 1946–1948-м годах они препятствовали другим странам принимать спасенных от верного уничтожения евреев и создали «атмосферу террора» среди интернированных в лагеря для перемещенных лиц в Европе [117], а представители сионистских организаций принудительно вербовали переживших войну людей в израильскую армию. Сионисты считают, что «еврей без гражданства автоматически становится гражданином еврейского государства, в связи с чем на него распространяются все права и обязанности израильских граждан» [118]. Учитывая политику сионистов во время войны, можно предположить, что руководители лагерей для перемещенных лиц в послевоенной Германии руководствовались скорее идеями сионизма, нежели гуманитарными соображениями [119].
Политика Израиля по этому вопросу весьма постоянна: любой еврей рассматривается в качестве потенциального гражданина. Модель «перехвата» евреев, переезжающих из одной страны в другую, повторяется на протяжении всей истории Государства Израиль. Какая бы партия ни находилась у власти, израильское правительство регулярно старалось направить поток эмигрантов исключительно в Израиль, сопротивляясь переезду евреев из СССР в США и Германию (в 1970–1990-х годах), аргентинских евреев – в Северную Америку (в 1970–1980-х годах), а евреев из стран Северной Африки – во Францию и Канаду (в 1950–1970-х годах). Но и в этом сионизм не уникален: привычка рассматривать человека как собственность государства и ставить интересы страны выше личных типична для многих видов революционной идеологии прошлого.
Помимо притязания на «владение» евреями, вызывающего нередко нарекание в либеральных кругах, официальный Израиль иногда идет еще дальше и присваивает себе память о евреях других стран, в основном советских гражданах, погибших за свою родину во время Великой отечественной войны. Памятник, воздвигнутый в их честь в Израиле, украсили эмблемой израильской армии, которая была основана через три года после окончания войны.
В наше время важность эмансипации больше не ставится под сомнение. Однако многих по-прежнему беспокоит проблема двойной лояльности, хотя сейчас, в эпоху благоволения западных стран Израилю, она не слишком актуальна. Часть евреев мира выражает солидарность с Израилем так рьяно, что это иногда граничит с неприятием и осуждением политики их собственных стран: «Политический сионизм учит двойной лояльности, причем в соответствующих обстоятельствах верность Израилю должна быть выше, чем стране, в которой человек родился или поселился. По этой причине политический сионизм не только несовместим с долгом честного гражданина, но и является самой плодородной почвой для произрастания антисемитизма… С самого начала сионизм умышленно провоцирует ненависть к евреям, а затем, изображая озабоченность, ссылается на эту ненависть, чтобы оправдать создание еврейского государства. Это макиавеллизм, возведенный в девятую степень» [120].
Безоговорочная поддержка, оказываемая Израилю многими еврейскими организациями, стирает в общественном сознании всякие отличия между сионизмом и иудейством, евреем и израильтянином. Все чаще звучит вопрос, кого же представляет руководство этих организаций: своих братьев по религии или Государство Израиль. Эли Барнави, историк и бывший израильский посол в Париже, без всяких дипломатических недомолвок утверждает, что диаспора «превратилась в вассала Израиля» [121]. Многие наблюдатели отмечают, что апологеты Израиля из диаспоры подчас защищают его активнее, чем это делает само Государство Израиль, и выглядят при этом «бо́льшими католиками, чем папа римский».
В последние десятилетия ХХ века массовая поддержка сионизма в еврейских общинах мира в большой степени вызвана гордостью за военные победы Израиля. Как критики, так и сторонники сионизма считают, что создание Государства Израиль вызвало у многих евреев некое моральное перерождение – мутацию смиренного еврея в гордого сиониста. Иудейские моральные ценности, такие, как смирение и
