в его голове, не представляли степень всех душевных бурь; внутри него свирепствовали разом все катаклизмы.
– Послушай, – обратился я к Диме, – Ты почему мне рассказываешь такие личные вещи о нем? Думаешь, он бы хотел, чтобы я все это знал?
– Определенно нет. – ответил он, – Но я уже говорил. Ты человек высоконравственной породы. Ты никому не расскажешь обо всем, что я говорю, я уверен в этом. У меня, конечно, нет для этого стопроцентных доводов, никак нет, но ты не расскажешь. Я просто знаю это! А еще… Я не знаю, что со мной, почему именно ты, но я хочу считать тебя своим другом. Я хочу, чтобы ты запомнил меня, все мои речи. Возможно, в один миг я совершу… – он сделал паузу, – …нечто ужасное. И должен же быть в этот час человек, который поймет меня. Который поймет причину моего поступка. Который запомнит меня…
Я, сам того не ведая, стал для Димы кем-то очень важным. Сейчас я понимаю, что он, что Саша Гамбаров – это люди, которых побила жизнь, калеки! Их всего-навсего надо было обнять, прижать к сердцу, доказать им, что они кому-нибудь да нужны. Эти люди страдали нехваткой внимания, нехваткой тепла и особенно нехваткой любви. Но в тот момент я стоял и задумчиво спрашивал себя: «Что именно он совершит? Что он хочет совершить?! Этот человек может же сделать все, что душе его угодно!». Ветер обдувал волосы. Я ничего не говорил. Только думал.
– У нас с Сашей единая судьба, мой друг, – продолжал Дима, брови его теперь как-то нахмурились, яркое пламя в глазах бегало из стороны в сторону, – Оттого и шрамы у нас едины. – он протянул руку, и мне в очередной раз в глаза бросился его бледный шрам, – Это не так больно, как думаешь… Мы сами придумываем себе боль. Не, не, не, боль есть, определенно есть, руку даже сводит судорогой, но боль не столь сильная, если в момент удара держать мысли на поводке. В секунду удара надо иметь пустую голову.
Лицо Димы походило на застывшую маску, гримасу; губы его были как-то неестественно сжаты, глазные яблоки выпирали, мне казалось, они вот-вот выпадут из орбит.
– Только монстры меняют этот мир. Только те, кто не боятся боли, могут совершать правосудие, ставить оценку всему сущему и исправлять. Я – судья, лекарь; я, если можно так выразиться, – Бог!
Мне вдруг захотелось исчезнуть, захотелось разбежаться, прыгнуть с глыбы и покатиться кубарем вниз; главное – не видеть Диму, больше никогда не видеть! Его таинственность так меня больше не интересовала. Он сделался для меня психом, что может натворить все, что захочет, думалось, что ему подвластно все, что он может даже убить меня в сию секунду, если захочет, придушить и сбросить к диким животным, которые постепенно будут меня грызть и обгладывать; и только спустя время люди обнаружат мои останки, и непонятно им будет, кому они принадлежали! Хотелось убежать от Димы, скорее убежать! Я старался подобрать в голове какую-нибудь фразу, предлог, под который я мог бы сбежать.
– Я понимаю, что ты несерьезно воспринимаешь мои слова, воспринимаешь за бред сумасшедшего, пусть будет и так, но ты еще поймешь меня, ты поймешь, что я не просто так все это тебе говорю! – Дима немного приблизился ко мне; в один момент мне даже показалось, что он сейчас схватится своими когтями за мои плечи, но этого не сделал, – Я устрою разрушения, я стану идолом, попомни это, просто попомни!
– Дима, не нам судить остальных… – тихо проговорил я, – Мне следует идти домой. Прогулка затянулась. – я постепенно, шаг за шагом начал отдаляться.
– А кому судить, кому? А, Данил, кому?!
– Я не совсем знаю ответ на этот вопрос, но не нам… – я осторожно стал слезать с глыбы.
– Ты не хочешь принимать действительность. Ты живешь в мире штампов и несправедливой морали. Тебе навязали, что мы не можем вершить судьбы только потому, что это выгодно. Потому что люди не хотят, чтобы такие как я ломали привычный мирок!
– Удачи, Дима. – со страхом в голосе произнес я и пошел вниз по холму, стараясь быстрее скрыться.
– Ага, Данил. Тебя можно понять. Ты просто пока не готов, но однажды ты поймешь меня, обязательно поймешь! Послу-у-ушай! Я хочу дать тебе дружеский совет напоследок! Я вижу, как ты смотришь на бабу, с которой танцуешь. Имей ввиду, что она не стоит твоего внимания, уж я-то знаю! Она, впрочем, вообще ничего не стоит! Пустышка! – прокричал Дима и просмеялся, – Ты только не расстраивайся, это мое предостережение. Ты ведь помог мне, спас, а я теперь помогаю тебе!
Я взглянул на него, на этого безумца, заглянул в самые глаза и тут же отвернулся. Дима нахмурено улыбался и рот его дергался. Он видел, что я его побаиваюсь и это доставляло ему самое настоящее удовольствие. Я быстро шагал. Сердце мое билось. Я страшился Диму, как страшатся призраков. Больше всего меня пугало то, что он многое знал обо мне. А самое главное: он знал, где я живу. Я понимал, что не могу от него спрятаться, что куда бы я ни пошел, он найдет меня, я близко, я в его сетях, меня поймать проще простого, поймать и свернуть мою шею! «Он псих!» – думал я, уже чуть ли не бегом спускаясь, – «Как Джокер!» – Дима провожал меня взглядом до самого конца, до момента, пока я не скрылся среди деревьев. Какая-то едкая ухмылка у него в этот момент красовалась на лице.
Глава 7
Никита решил поговорить.
Дома я сидел в своей комнате. Окна и двери были закрыты. Я приходил в себя. Дима затронул Нелю в своих речах. Меня это волновало и пугало, я переживал за Нелю. Я вспоминал его слова. «Пустышка!». Как он грубо назвал ее «бабой». «Да что ты знаешь о ней?» – обижено в мыслях спрашивал я Диму. Я сам мало знал Нелю, но точно мне было известно, что она не пустышка. По глазам ее видно, что не пустышка… Я раздумывал, в безопасности ли Неля. Мне думалось, что этот ублюдок может сказать ей все, что угодно, сделать все, что угодно. И это заставляло меня закипать. Знание, что ее может поджидать угроза, побуждало меня бороться со страхом перед Димой.
Я спросил у Нели про Диму. Она написала, что он – «высокомерный придурок», что он вечно спорит абсолютно со всеми, что с ним невозможно вести диалог. Также я узнал, что
