– А потом он стал требовать, чтобы я пошла с ним в гостиницу ночевать. Он говорил об этом так спокойно, словно приглашал меня зайти в кондитерскую. Я пришла в ярость, тогда и он разозлился. И вот он наговорил мне таких гнусностей, таких… – С минуту она молчала, все ее тело дрожало, словно в лихорадке. – И потом он сказал… ты понимаешь… про Ханса… что Ханс все рассказал ему, когда показывал мою фотографию… так что Иеррильд подумал… ты понимаешь, Йенни… – Франциска крепче прижалась к Йенни. – Нет, теперь я уже покончу с этим… я перестану наконец любить этого негодяя… Ну, само собою разумеется, Ханс не сказал моей фамилии, – прибавила она, немного помолчав, – и он не мог предположить, что Иеррильд встретит меня. Или узнает меня по фотографии, на которой я снята в восемнадцать лет.
* * *
Семнадцатого января был день рождения Йенни. Она и Франциска решили отпраздновать этот день в компании и пригласить несколько человек в маленькую остерию на Виа Анниа Нуова. Они пригласили Алина, Хеггена, Грама и фрекен Пальм, молодую датчанку, сестру милосердия.
Все маленькое общество вышло из трамвая и попарно пошло по белому шоссе, ярко освещенному солнцем. В воздухе уже пахло весной. Бурая Кампанья уже окрасилась в серо-зеленоватый цвет. Маленькие полевые цветочки, которые едва-едва цвели зимою, теперь набрались новых сил и цвели во множестве. Зелень на кустах становилась заметно гуще и темнее.
Жаворонки издавали свои серебристые трели где-то высоко в голубом воздухе. От земли шли теплые испарения, над городом повисла легкая дымка. Сквозь стройные своды акведуков виднелись Альбанские горы с белыми селениями, покрытыми фиолетовой дымкой.
Йенни и Грам шли впереди. Грам нес светло-серый плащ Йенни. Она сияла красотой в своем черном шелковом платье. До сих пор Грам всегда видел ее в сером платье или в костюме с блузками. Сегодня же ему казалось, что с ним рядом идет совсем незнакомая женщина. Ее фигура, обтянутая черным шелком, казалась стройнее; на груди был четырехугольный вырез, цвет лица казался еще ослепительнее, а волосы сверкали золотом, на ней была черная шляпа с большими полями, которую Хельге видел уже раньше, но на которую он не обратил внимания. Этот туалет дополняло ожерелье из розовых кораллов, которое выглядело особенно эффектно, благодаря черному платью.
Они обедали под открытым небом. Тень от виноградной шпалеры, лишенной еще листьев, падала на белую скатерть в виде мелкого узора. Фрекен Пальм и Хегген украсили стол полевыми цветами, и из-за этого макароны слишком разварились, так как пришлось дожидаться, пока они ходили за цветами. Кушанья были прекрасные, вино превосходное, а фрукты Ческа выбрала в городе и взяла с собой, и кофе также, – она уверяла, что кофе необходимо варить самим, иначе он не будет вкусный.
После обеда Хегген и фрекен Пальм пошли осматривать осколки рельефов и надписей, найденных при раскопках тут поблизости и вделанных в стены дома. Алин остался сидеть за столом и курил, жмурясь на солнце.
Остерия находилась на склоне горы. Грам и Йенни стали наугад карабкаться вверх. Йенни рвала белые цветочки, росшие в буром песке, покрывавшем склон.
– Вот этих цветов множество на Монте-Тестаччио. Вы бывали там, Грам?
– Несколько раз. Я был там третьего дня и побывал на протестантском кладбище. Камелии там сплошь покрыты цветами. А на старом кладбище я нашел в траве анемоны.
Они взобрались на самый верх и пошли по равнине. Посредине большого поля выделялась груда бесформенных развалин, – туда они и направились. Они непринужденно болтали о том и о сем. Вдруг Хельге сказал:
– Как странно, Йенни… Я так много говорил с вами, и вы разговаривали со мной. А я все-таки совсем не знаю вас. Вот вы стоите там – ах, если бы вы могли сами видеть, как блестят ваши волосы на солнце, они отливают золотом… да, а вы для меня загадка… Это так странно… Думал и ли вы когда-нибудь о том, что вы никогда не видели своего лица? Вы видели только отражение его. А своего лица с закрытыми глазами мы и совсем не видим. Вам не кажется это странным?… Да, сегодня день вашего рождения. Вам исполнилось двадцать восемь лет. Вы, должно быть, очень радуетесь этому? Ведь вы находите, что каждый прожитый год представляет собой известную ценность и не пропадает даром.
– Нет, я не совсем так говорила. Я только утверждала, что в первые двадцать пять лет надо часто выдерживать борьбу, так что приходится радоваться, когда это остается позади…
– Ну, а теперь?
– Теперь…
– Да. Быть может, вы знаете, чего вы можете достигнуть в следующий год? На что вы его потратите?… О, я нахожу, что жизнь так бесконечно богата всякими случайностями, что даже вы, со всеми силами и энергией, не в состоянии побороть то, что вас ожидает… Неужели это никогда не приходит вам в голову? Неужели вами никогда не овладевает тревога перед будущим, Йенни?
Она только улыбнулась в ответ и наступила на окурок папиросы, которую только что бросила на землю. Ее нога выше подъема нежно просвечивала сквозь тонкий черный чулок. Она задумчиво смотрела на стадо баранов, которое, словно сероватый поток, спускалось с противоположного склона горы.
– Грам!.. Ведь мы совсем забыли про кофе! Нас, конечно, ждут там…
Они быстро пошли к остерии, не разговаривая больше. Они остановились на краю песчаного обрыва как раз над столом, за которым они обедали.
Алин сидел, уткнувшись головой в сложенные на столе руки. На скатерти валялись еще корки сыра, апельсинная шелуха и куски хлеба среди неубранных тарелок и стаканов.
Франциска, которая была в своем ярко-зеленом платье, стояла, склонясь над ним, и, обняв его за шею, старалась приподнять его голову:
– Полно, Леннарт… только не плачь! Я буду любить тебя… я охотно выйду за тебя замуж… слышишь, Леннарт? Да, да, я выйду за тебя замуж… только не плачь… Я уверена, что могу полюбить тебя, Леннарт… не приходи же в такое отчаяние…
Алин проговорил сквозь рыдания:
– Нет, нет, так я не хочу… так не надо, Ческа…
Йенни повернулась и пошла в обратную сторону по склону. Грам заметил, что она вся вспыхнула, даже ее шея зарделась. Тропинка, по которой они шли, огибала остерию и спускалась в огород.
Вокруг небольшого бассейна гонялись друг за другом Хегген и фрекен Пальм. Они брызгали друг на друга водой, и брызги сверкали на солнце, словно алмазы. Она громко смеялась и взвизгивала.
Снова лицо Йенни покрылось краской. Хельге шел за ней вдоль грядки с овощами. Хегген и фрекен Пальм заключили наконец мир и тоже пошли за ними.
– Все в порядке, – проговорил Хельге тихо.
Йенни слегка кивнула, и по ее лицу пробежала улыбка.
За кофе настроение было подавленное. Франциска сделала слабую попытку завести общий разговор, но из этого ничего не вышло, и она молча попивала крошечными глоточками ликер из маленькой рюмки. Едва кончили пить кофе, она предложила пойти прогуляться.
