голову стали приходить мысли, которые раньше в ней не водились: я стал размышлять о смерти и о страхе смерти, задавать себе вопросы типа «Что мы все здесь делаем?», «Что все это значит?», «В чем смысл всего этого?», «Как мы все к этому пришли?», «Что такое человек?», «Что такое дух?». Все эти вопросы затопили мой мозг, как приливная волна.
А я всего-то свернул за этот гребаный угол!
Выпивка и эта «прогулка» открыли передо мной пропасть, и она все еще существует. Я сходил с ума, я терялся. Вопросы лились рекой, как алкоголь в стакан. Я поступил как Сигал: я прибыл в Лос-Анджелес вместе с гимнастами, спринтерами, лошадьми, писателями, актерами, подражателями, бывшими актерами и людьми, занятыми в рекламе Old Spice… И теперь передо мной открылась огромная пустота. Я стоял на краю огромной огненной ямы, похожей на врата ада в пустыне Каракумы, что в центральном Туркменистане. Выпивка и эта «прогулка» создали во мне мыслителя, искателя, а не какое-то мутное подобие буддиста. Создали того, кто стоял на краю глубокого кратера, в котором пламенел огонь, преследуемый отсутствием ответов, отсутствием сопровождения. Я жаждал любви, но боялся стать отвергнутым, хотел любовного томления, но был не в силах его познать из-за члена, который так и не заработал. Я стоял лицом к лицу с четырьмя вещами, которые будут последними в этом мире: смертью, судом, раем и адом. Я был пятнадцатилетним мальчиком, оказавшимся лицом к лицу с эсхатологией[11] — и она стояла ко мне так близко, что я чувствовал запах водки в ее дыхании.
Много лет спустя мой отец тоже отправился на такую же значимую «прогулку»: он перепил и упал в какие-то кусты — ну, или что-то в этом роде. На следующее утро он рассказал об этом Дебби, и та сказала:
— Так вот как ты хочешь прожить оставшуюся жизнь?
Папа сказал:
— Нет! — и пошел прогуляться, а потом завязал и с тех пор не выпил ни капли алкоголя.
Прошу прощения… Неужели это так просто? Сходил на прогулку, а потом завязал? Я потратил более семи миллионов долларов, пытаясь стать трезвенником! Я был на шести тысячах собраний Общества анонимных алкоголиков. (Это не преувеличение, а, скорее, обоснованное предположение.) Я пятнадцать раз лежал в реабилитационных центрах. Я лежал в психиатрической больнице, два раза в неделю в течение тридцати лет ходил на терапию, был на грани смерти. А ты просто прогулялся — и все?
Я могу подсказать вам, где можно совершить такую прогулку.
Правда, мой отец не может написать пьесу, сняться в сериале «Друзья» или помочь нуждающимся. И у него нет семи миллионов долларов, чтобы потратить их ни на что. Мне кажется, в каждой жизни есть свои компромиссы.
Напрашивается вопрос: поменялся бы я с ним местами?
Давайте вернемся к этому вопросу чуть позже.
* * *
Всего за несколько монет, брошенных в музыкальный автомат, я снова и снова прокручивал Don’t Give Up с Питером Гэбриэлом и Кейт Буш. Иногда среди них проскакивали композиции Mainstreet Боба Сигера или Here Comes the Sun группы The Beatles. Одна из причин, по которым мы любили 101 Coffee Shop, заключалась в том, что там постоянно обновляли содержимое музыкального автомата. К тому же в этом заведении сохранялось ощущение старого Голливуда с его кожаными диванами карамельного цвета и ощущением, что в любой момент может войти кто-то суперизвестный — подтвердить, что слава его якобы совершенно не изменила…
К 1986 году я был почти уверен, что слава меняет все, и жаждал ее больше, чем любой другой человек на этой планете. Мне нужна слава. Это единственное, что меня исправит. Я был в этом уверен. Обитая в Лос-Анджелесе, я иногда сталкивался со знаменитостями: видел Билли Кристала в клубе Improv, замечал на соседнем диванчике Николаса Кейджа… Я был просто уверен в том, что у них нет проблем, что все их проблемы были замыты тем обстоятельством, что они стали знаменитыми.
Я постоянно проходил прослушивания и даже получил одну-две реплики — в частности, в первом сезоне сериала «Чарльз в ответе». Я играл Эда, скучного типа в клетчатом свитере и галстуке, и уверенно интонировал свою единственную фразу: «Мой отец из Принстона. Он хирург — и я хотел бы пойти по его стопам!» Негусто, конечно. Но это уже была работа на телевидении, и я скоро обнаружил, что уже пропускаю занятия, чтобы потусоваться в закусочных с девушками, которым нравились мой акцент, мой хорошо подвешенный язык, моя многообещающая карьера на телевидении и моя способность их слушать. Благодаря опыту, полученному еще в Канаде, я знал, что умею выслушивать женщин, оказавшихся в кризисной ситуации, и помогать им. (Если вы — женщина, находящаяся под давлением обстоятельств, которая рассказывает свою историю, то я буду слушать ее снова и снова.) Вскоре я уже постоянно сидел в 101 Coffee Shop, наблюдая за стайками молодых женщин. Я был готов быстро включиться в разговор и их выслушать. Я забросил занятия, оставил сериал «Чарльз в ответе», но выглядел так, как будто только что вышел из студийного комплекса компании Universal в Студио-Сити. Я и одет был как любой крутой подросток середины 1980-х: джинсовая куртка поверх клетчатой рубашки (вариант — футболка с надписью Kinks). А дома я слушал дуэт Air Supply.
Когда тебе скоро шестнадцать, жизнь кажется почти бесконечной, особенно если ты способен очаровать кучу молодых женщин в какой-нибудь голливудской забегаловке… Наверное, я действительно был в тот день в ударе, потому что, пока я шутил, проходивший мимо нашего дивана человек средних лет положил передо мной на стол написанную на салфетке записку и сразу вышел из зала. Все девушки разом перестали болтать; я посмотрел в спину уходившему, а затем исполнил сценку, которая потом стала фирменной фишкой Чендлера, вызвав еще больше смеха.
— Ну, читай же! — сказала одна из девушек.
Я осторожно взял записку, словно она была пропитана ядом, и медленно ее развернул. Тонким паучьим почерком там было написано: «Я хочу, чтобы ты снялся в моем следующем фильме. Пожалуйста, позвони мне по номеру… Уильям Ричерт».
— Что там написано? — сказала другая девушка.
— Там написано: «Ну разве можно быть более красивым и талантливым?» — невозмутимо сказал я.
— Нет, — сказала первая девушка, — это невозможно!
Недоверие, дрожавшее в ее голоске, вызвало еще один взрыв смеха. Потом я сказал: «О, большое спасибо», но только после того, как и этот смех утих,
