У нас совсем мало времени. Всего лишь несколько часов. Я люблю тебя. Люблю так сильно, что никто и представить не может. И мне кажется, что и ты чувствуешь то же самое.
— Ja, — не раздумывая отозвался я. — Я люблю тебя.
— На веки вечные, — вздохнула Поппи и отодвинулась. Не сводя с меня глаз, она подняла руку, нащупала бретельку ночной рубашки и потянула вниз. Рубашка бесшумно соскользнула ей на бедра.
Я замер. Не мог шелохнуться — передо мной сидела Поппи… обнаженная.
— Поппимин… — выдохнул я. Нет, такая девушка не для меня. Я знал это точно, как и то, что ничем не заслужил этот миг.
Потом все же придвинулся ближе… и еще ближе. Посмотрел вопросительно в ее глаза.
— Ты уверена?
Она взяла мою руку, поднесла к себе, так что наши ладони вместе легли на ее обнаженную кожу.
— Да, Руне. Я хочу этого.
Сдерживаться не было больше сил, и я уступил и поцеловал ее в губы. У нас оставалось несколько часов. И я хотел провести их с моей девушкой. Так, как только можно.
Не отнимая губ, Поппи прошлась пальчиками по моей груди. Медленно, словно исследуя что-то незнакомое. Я погладил ее по спине, осторожно привлекая к себе. Она задрожала от моего прикосновения. Я провел ладонь вниз, до лежавшей на ее бедрах сорочки, потом вверх и остановился — не зашел ли слишком далеко?
Поппи отстранилась и прижалась лбом к моему плечу.
— Не останавливайся, — выдохнула она. Я подчинился и судорожно вздохнул — сердце трепыхалось под самым горлом.
— Руне, — пробормотала она.
И так сладок был ее голос, что я закрыл глаза. Я так любил Поппи и меньше всего на свете хотел обидеть ее, сделать ей больно, подтолкнуть слишком далеко. Я хотел, чтобы для нее все было по-особенному, чтобы она поняла, как много для меня значит, что она — весь мой мир.
Мы оставались так минуту или больше, застыв в этом мгновении, в этой паузе, в ожидании того, что последует дальше.
Поппи опустила руки к пуговице моих джинсов, и я открыл глаза. Она пристально смотрела на меня.
— Так, да? Ты не?..
Я молча кивнул. Взяв меня за руку, она помогла мне раздеться, и вскоре вся наша одежда лежала на полу.
Притихшая, Поппи сидела возле меня, держа на коленях дрожащие руки. Длинные каштановые волосы рассыпались по плечу, щеки горели.
Я еще никогда не видел, чтобы она так нервничала.
Да и сам никогда так не робел.
Я протянул руку к ее горящей щеке, провел пальцем вниз, и ее ресницы затрепетали и распахнулись, а губы тронула застенчивая улыбка.
— Я люблю тебя, Поппимин.
— Я тоже люблю тебя, Руне, — с легким вздохом прошептала она.
Ее пальцы сомкнулись на моем запястье. Она осторожно откинулась на спину и потянула меня за руку, пока я не вытянулся рядом.
Осыпав ее мягкие щеки и лоб легкими поцелуями, я приник к ее теплому рту, а Поппи, захватив мои длинные волосы, притянула меня к себе.
Казалось, пролетели считаные секунды, когда она задвигалась подо мной и, оборвав поцелуй, прижала ладонь к моей щеке.
— Я готова.
Уткнувшись лицом в ее руку, я перецеловал все ее пальчики. Поппи повернулась на бок, потянулась и достала что-то из ящика ночного столика. При виде маленького пакетика, который она предложила мне, я неожиданно для себя смешался и занервничал.
Наши взгляды встретились, и ее щеки вспыхнули от смущения.
— Я знала, что этот день когда-нибудь придет, и хотела, чтобы мы были к нему готовы.
Я целовал и целовал мою девушку, пока не почувствовал, что и сам готов. Времени это заняло немного, а унять разбушевавшийся внутри шторм помогла своими легкими прикосновениями сама Поппи.
Поппи раскрыла объятия, и в следующую секунду наши губы слились в самом долгом и глубоком поцелуе. Я пил вишневый бальзам ее губ и наслаждался новыми ощущениями, которые дарили наши обнаженные теплые тела. Потом я отстранился — перевести дух. Мы посмотрели друг на друга, и Поппи кивнула. По ее лицу было видно, что она хочет этого так же сильно, как и я. Наши глаза сомкнулись и уже не размыкались.
Ни на мгновение.
Потом мы лежали, обнявшись, под простынями, глядя друг на друга. Она была теплая и мягкая, и ее дыхание уже замедлилось почти до нормального ритма. Сплетя пальцы, мы держались друг за друга, и наши руки еще слегка дрожали.
Никто ничего не говорил. Поппи следила за каждым моим движением, а я, глядя на нее, молился о том, чтобы она никогда не пожалела о случившемся.
Наконец она сглотнула и глубоко и медленно вздохнула. Взгляд ее задержался на наших руках, лежавших на одной подушке. Она повернулась и покрыла поцелуями переплетенные пальцы.
Я замер.
— Поппимин… — Она подняла глаза. Длинная прядь упала ей на щеку, и я осторожно убрал волосы за ухо. Поппи молчала. — Я так тебя люблю. То, что случилось сейчас… быть с тобой… вот так… — Мне хотелось сказать ей, как много это для меня значит, но подходящих слов не находилось.
Она так и не произнесла ни слова, и мне стало не по себе. А вдруг я сделал что-то не так? Не зная, как выразить чувства, я в отчаянии закрыл глаза и ощутил легкое, как крыло бабочки, прикосновение ее губ.
— Эту ночь я буду помнить до конца жизни, — прошептала Поппи, и весь мой страх испарился в одно мгновение.
Я открыл глаза и крепко ее обнял:
— Для меня это было нечто особенное. А для тебя?
Поппи улыбнулась так широко, что у меня захватило дух.
— И для меня тоже. Особеннее не бывает, — повторила она слова, которые произнесла после нашего первого поцелуя, когда нам было по восемь лет. Не придумав ничего лучшего, я поцеловал ее со всей переполнявшей меня любовью и нежностью.
Когда мы отстранились друг от друга, Поппи сжала мою руку, и глаза ее наполнились слезами.
— Поцелуй триста пятьдесят пятый, от моего Руне, в моей спальне… после того, как мы впервые были вместе. — Она взяла мою руку и положила себе на грудь. Ее сердце билось прямо у меня под ладонью, гулко и тяжело. Я улыбнулся, потому что знал, — это слезы не печали, а счастья. — Все было так, что мое сердце едва не разорвалось, — добавила она с улыбкой.
— Поппи… — прошептал я, чувствуя, как сдавливает обручем грудь.
Ее улыбка померкла, и на подушку полились теперь уже горькие слезы.
— Не хочу, чтобы ты уезжал, — сдавленно прошептала она, и
