В качестве компенсации Денис Розен швырнул мне яблоко — большое, с кулак величиной, и я поймал его телекинезом и притянул в ладонь.
Лысый одобрительно кивнул и сказал:
— Я тебя отведу в библиотеку, потом — к твоим одногруппникам, с которыми ты будешь общеобразовательные предметы посещать. Тут, конечно, фигня до лета осталась, но порядок есть порядок — школьную программу все должны пройти до конца и экзамены сдать. У тебя же типа десятый класс, выпускной?
— Типа, — откликнулся я.
Даже в школе я был перестарком, большая часть нормальных ребят заканчивала десять классов в шестнадцать лет.
Розен смотрел, как я одеваюсь, и вещал безразличным тоном:
— Ну, вот. Доучишься, потом — экзамены, потом — летняя практика. После уроков — индивидуальные занятия по развитию дара. А со следующего года уже академическая и прикладная магия, алхимия, военная подготовка и спецуха — смотря что выберешь. На самом деле, если не будешь тупить, то, даже оставшись пустоцветом, выпустишься отсюда в двадцать лет ценным специалистом! Телекинез — штука практическая, везде пригодится. Не целительский дар, конечно, но… На стройке, на войне или, наоборот — на спасательных миссиях — телекинетики нужны повсюду! Будешь при деньгах, при уважении! Зачетно?
— Зачетно, — мне оставалось только согласиться.
Пока он говорил, я и в туалет успел сходить, и морду лица умыть, и вообще был готов действовать! Но Розен снова оказался недоволен:
— Есть ли у тебя рюкзак или хотя бы торба какая — можно не спрашивать, да?
Ну, вот умеют иногда люди бесить, а? Недаром Ярлак — урук из охраны — любил повторять приговорку: «люди — говно на блюде». Прав был, орочья рожа!
— Папа у меня — засранец, маму я десять лет не видел, деду Косте и бабе Васе передачи мне передавать запрещено, — сказал я. — Я голодранец. У меня, кроме хрена, рук, ног и гетерохромии, нет нифига. Это понятно?
— А почему баба — Вася? — спросил Розен, как будто это было самое важное из всего, что я услышал.
— Потому что Василиса, — ответил я, едва сдерживая раздражение.
— Надо через студсовет тебе хоть матпомощь какую выбить, а? — почесал лысину Денис. — Нехорошо как-то.
— Падажжи, — сказал я, снова вспоминая уруков и их неподражаемую манеру вести дела. — Освоюсь — сам заработаю. Или завоюю честным разбоем. Пакет найдем?
— Какой пакет? — моргнул лысый целитель.
— С ручками!
— А…
— О, Господи… Возьму учебники, принесу сюда, положу в тумбочку. Выберу те, что нужны на сегодня, положу их в пакет, вместе с тетрадками. И пойду на занятия!
— А ручки ты куда положишь? — поинтересовался Денис с очень серьезным лицом.
— За ухо, — чеканно ответил я. — За одно ухо — ручку, за другую — карандаш, со стеркой. А вместо линейки буду краешком учебника пользоваться, потому что линейки, сударь мой Розен, у меня тоже нет. Потому что я — голодранец!
— Вопросов больше не имею. Очевидно — ты знаешь, что делаешь, сударь Титов. Ты разумный человек, с тобой приятно иметь дело, — с самым безмятежным видом покивал Розен. — Пойдем в библиотеку!
И я шел за ним в библиотеку и грыз яблоко, и думал о том, что зубной щетки и пасты у меня тоже нет. И что работу нужно искать срочно. А о соседе-эльфе, который так пока в комнату и не вернулся, я не думал.
* * *
Полиэтиленовый пакет мне нашли в библиотеке, с надписью на кириллице «АТМАНОВСКИЕ КУЛАЧКИ» и логотипом этого самого массового в Государстве Российском чемпионата по национальным видам спорта.
Вообще, столько кириллических надписей, как за мое короткое время пребывания в колледже, я, кажется, за всю жизнь не видал. Нет, у деда Кости в библиотеке имелось много старинных фолиантов с дореформенной грамматикой, и церковь тоже сохраняла старый алфавит, но мы же в двадцать первом веке живем, в конце концов! Все давно на новолатинские буквы перешли, в конце концов — претендуешь на звание Третьей Империи Людей — соответствуй! А тут — все эти твердые и мягкие знаки, и все такое прочее… Я понимаю, но не принимаю, так бы сказала баба Вася.
Атмановские кулачки — это понятно, они за традиции и преемственность поколений, но в колледже-то зачем? Тут едва ли не каждая вывеска была двумя шрифтами: латиницей и кириллицей. Может, у магов такой прикол был — туману наводить? Или в этом имелся некий сакральный смысл?
В общем, я сгонял в комнату, оставил там все лишнее и с четырьмя учебниками, несколькими тетрадками и ручкой — за ухом — отправился на занятия, они тут начинались в девять утра, и у меня в запасе имелось аж пятнадцать минут.
И я, конечно, опоздал.
Почему? Да потому, что у них тут одних учебных корпусов четыре штуки, и в каждом из них есть аудитория 2−1! Я дважды промазал, и везде на меня шикали и говорили, что здесь занимается кто-то другой. Да я и так это видел: первый раз я попал на младших — там была ребятня лет четырнадцати, скороспелки, второй раз — на однокашников Розена, и там на меня шикал уже он сам и закатывал глаза.
А в третий я попал к своим.
— Это, наверное, новенький, — проговорила учительница, которая стояла у доски.
Она тоже оказалась одета в серый френч и в строгую юбку, но я почему-то точно знал: ничего магического в этой женщине не было. Просто — математичка, вот и все. Хотя прическа у нее — просто сказочная, это стоило признать.
— Итак, я вхожу… — заявила она, глядя на меня.
Я смотрел на нее и понять не мог, что за дичь она несет.
— Я вхожу! — продолжила хмурить брови учительница.
— Тебе надо войти и извиниться, — громким шепотом подсказала мне кудрявенькая брюнеточка с первой парты, у самой двери.
— А, так это типая́вхожу, а не она? — мои брови поползли вверх. — Принял, понял. Внимание! Я вхожу. И извиняюсь.
Перешагнув через порог, я проговорил:
— Извините за опоздание, получал учебники в библиотеке, а потом искал корпус и аудиторию. Я только вчера вечером прибыл, не успел освоиться. Меня зовут Михаил Титов, и я…
— И вы, Михаил Титов, кладете свои шерстяные вещи на парту рядом с Ермоловой, выходите к доске и показываете: что я могу! —
