Туманная дымка, окутавшая Эвбейский пролив, вдруг наполнилась смутными очертаниями больших судов, надвигающихся широким фронтом. Высокие мачты и изогнутые носы вражеских триер, проступая из тумана, открывались взору эллинов ряд за рядом. Многие тысячи весел двигали вперед эту вражескую армаду. Увидев корабли эллинов, варвары подняли громкий крик, словно заранее торжествовали победу.
Еврибиад, находившийся на корме «Сатейры», пребывал в глубокой задумчивости. Кормчий Фрасон что-то говорил Еврибиаду, указывая рукой на суда варваров. Еврибиад не слушал его, занятый мыслями о царице Горго, привидевшейся ему во сне.
Горго приснилась Еврибиаду в том одеянии, в каком она провожала царя Леонида в поход к Фермопилам.
Еврибиад полагал, что Горго неспроста посетила его во сне. И мольбы Горго, обращенные к нему, встревожили Еврибиада.
«Горго умоляла меня оказать помощь Леониду, которому, по ее словам, грозит гибель, – размышлял Еврибиад. – Горго чуть не плакала, говоря мне об этом. Это явно вещий сон! Леониду и его воинам грозит в Фермопилах какая-то беда!»
На палубу «Сатейры» посыпались вражеские стрелы: передовая линия персидских кораблей уже сблизилась с эллинским флотом на выстрел из лука. Подхватив прислоненный к борту щит, Еврибиад перешел с кормы на носовую часть триеры, где стояли его гоплиты, подняв щиты над головой. «Сатейра» находилась во второй линии греческих триер, поэтому до нее долетали лишь отдельные стрелы с кораблей варваров. Большая часть персидских стрел с гудением и свистом обрушивалась раз за разом на греческие суда в передней боевой линии.
На носах вражеских триер красовались высеченные из дерева головы коней и круторогих быков, оскаленные львиные пасти, морды крокодилов с длинными рядами острых зубов… Теснившиеся на носовых площадках палуб варвары блистали позолотой на шлемах и панцирях, потрясая дротиками и узкими прямоугольными щитами, обитыми кожей. На финикийских и египетских кораблях гребцы были скрыты под дощатым навесом, являвшимся продолжением палубы. На небольших судах памфилов гребцы находились внизу, под палубой. На триерах ионийцев и эолийцев ряды гребцов были защищены от стрел навешанными на борта кожаными покрывалами, которые называются «параблемата», то есть «кожаные щиты».
Варвары недолго медлили, охватив плотным полукругом небольшой эллинский флот. Первыми ринулись в атаку египетские суда, а за ними следом устремились на эллинов грозные финикийские триеры с высокими черными бортами, с таранами в виде бронзовой бараньей головы. Вскоре весь персидский флот вступил в сражение, стремясь прорвать строй эллинских триер.
Это была очень яростная битва. Варвары, раздосадованные своими недавними неудачами, стремились смять и уничтожить корабли эллинов, которым некуда было бежать. Столкновения персидских и греческих триер напоминали боданье рассвирепевших быков. У персов не было возможности таранить эллинские триеры в борт, поскольку те стояли тесным строем, устремив на врага свои тараны. Персидские суда шли на греческие корабли лоб в лоб, сталкиваясь с ними и пытаясь оттеснить назад, дабы в эту брешь могли втиснуться суда варваров из второй и третьей линии. Там, где персам удавалось вклиниться в боевые порядки эллинов, палубы близко стоящих кораблей превращались в поле битвы. Где-то варвары захватывали в абордажной схватке эллинскую триеру, где-то эллинам сопутствовала удача в бою, и в их руки попадал персидский корабль. Убитые и раненые с обеих сторон во множестве падали за борт и шли на дно; некоторые из бездыханных тел волнами выносило на галечные пляжи мыса Артемисий.
Сражение продолжалось до полудня; когда персы уже начали одолевать эллинов, погода вдруг испортилась, задул сильный юго-восточный ветер, поднявший большую волну в проливе. Скученные суда варваров начали сталкиваться бортами, у них ломались весла и реи. Боевой строй персидских кораблей нарушился. Персидские трубы дали сигнал к отступлению. Флот Ксеркса вернулся на свои стоянки у побережья Магнесии.
Персы потеряли тридцать кораблей, эллины – шестнадцать триер.
Глава седьмая. Аброник, сын Лисикла
По склонам холмов шумят на ветру сосны и платаны. Горячее солнце скатилось в оранжевое вечернее марево над далекими горами Фтиотиды. Свинцовые волны одна за другой накатываются на низкий берег, обдавая брызгами вытащенные на сушу греческие триеры.
Адимант шел вдоль кромки прибоя, кутаясь в плащ. Его лицо было усталым и мрачным. Адимант только что осматривал повреждения на своей триере, полученные в утреннем сражении с персидским флотом. Ему было ясно, что устранить эти пробоины в корпусе судна на скорую руку не удастся. «Кохлион» остается на плаву, но не сможет быстро двигаться и маневрировать.
«Теперь ни догнать противника, ни уйти от него мне не удастся! – угрюмо думал Адимант. – А безумный Фемистокл собирается завтра дать персам новое сражение! Его нисколько не заботит то, что у нас повреждено больше восьмидесяти триер!»
Адимант направлялся к Еврибиаду, надеясь уговорить его повременить с новым сражением, пока не будут устранены самые серьезные повреждения на эллинских триерах.
У входа в палатку спартанского наварха стояла стража, которая не пропустила Адиманта к Еврибиаду. Воины сказали, что лекарь Зенон запретил раненому Еврибиаду любые разговоры.
В этот момент Зенон вышел из палатки, чтобы бросить в костер окровавленные бинты, снятые с ран Еврибиада. Адимант заговорил с Зеноном мягко и вкрадчиво, желая расположить его к себе. Однако Зенон был суров и неприступен.
– Еврибиад сейчас спит глубоким сном, его нельзя беспокоить, – непреклонно отрезал лекарь. – Еврибиад хоть и спартанец, но сделан не из железа.
Раздосадованный Адимант отправился к палатке симбулея Динона, советника Еврибиада по морским делам.
Динон писал отчет спартанским эфорам о потерях и трофеях, водя острым медным стилем по навощенной табличке. Коллегия из пяти эфоров, ежегодно переизбиравшихся, являлась высшей властью в Лакедемоне. Приказы эфоров были обязаны выполнять даже спартанские цари, ведущие свой род от легендарного Геракла. Эфоры требовали полных отчетов о ведении военных действий от своих полководцев и навархов, пребывающих вдали от Спарты.
Увидев Адиманта, Динон отложил табличку, выказав готовность побеседовать с коринфским навархом. Эти двое с первого дня своего знакомства нашли общий язык.
– Персы скорее всего завтра нападут на нас опять, – без предисловий начал Адимант, усевшись на предложенный ему стул, – а в нашем флоте половина судов имеют повреждения, иные из триер еле держатся на плаву. Также после сегодняшней битвы у нас много убитых среди воинов и матросов. На некоторых кораблях осталось по три-четыре гоплита. Я выступаю за отступление нашего флота в узкую часть Эвбейского пролива, причем немедленно. Но Фемистокл и все афинские навархи хотят и завтра сражаться с варварами у мыса Артемисий. В этом их поддерживают эвбейцы.
