Должно быть, все и пошло неладно, с этой истории. До того, как все это произошло, у меня не было времени на какие-то размышления, я была слишком занята тем, что пыталась как-то сжиться с этим миром, сложить в цельную картину разрозненные обрывки впечатлений, но что-то не совпадало, концы с концами не сходились и в результате, ко мне вернулись все старые страхи и сомнения — привычные, как эмбриональная поза, которая возвращается к человеку в тоске и безысходности.
После грозы погода изменилась. Здесь и до этого всегда было сыро, а теперь и того хуже — все время моросил мелкий дождь, по ночам он тихо скребся по крыше, словно просился в дом. И, за многие ночи, это был единственный звук, который доносился извне. Облака проплывали над домом — тяжелые, низкие. Я впервые поняла, что это такое — долгие вечера без книг, без телевизора, без телефона… Не то, чтобы я маялась бездельем — все время находилась какая-то мелкая работа, но мысли занять было нечем и самые разные вещи приходили в голову. После той истории я уже не чувствовала себя в безопасности, но поделиться своими страхами с Хаартом я не могла. Его вообще было трудно разговорить, а теперь он и вовсе предпочитал отмалчиваться. И никогда ни о чем не спрашивал. Словно ему было просто не интересно все это — как я жила, чем занималась до того, как влезла в эту дыру. Это было здорово обидно, но и обиду я сносила молча — не то, чтобы я его боялась… сама не знаю, чего я боялась. Может быть, прояви он хоть какой-то интерес, какое-то участие, мне было бы легче. А когда держишь все свои страхи при себе, они становятся только еще хуже, еще непрогляднее. Я боялась даже не того, что на нас опять могут напасть люди с той стороны — я так давно сжилась с постоянным чувством опасности, что даже не замечала его. Но от этого постоянного, тоскливого молчания мне впервые пришло в голову, что, может, Хаарт не так уж хорошо ко мне относится, как мне хотелось бы думать. Может, он привел меня сюда просто потому, что ему так удобнее, а в общем-то, я для него мало что значу. И именно об этом я не могла его спросить — я почти была уверена, что знаю, как он ответит.
Утром он сказал, что уезжает.
И тут мне стало по-настоящему страшно.
Я уже оставалась одна, но тогда никто ничего не слышал о бандах с той стороны и я считала, что нахожусь в относительной безопасности. В пустом доме, где по ночам ни с того ни с сего скрипят ступеньки, словно кто-то тяжело поднимается к тебе по лестнице — в пустом доме всегда страшно, но любые вымышленные страхи — ничто перед реальной опасностью. Я даже ничего не сказала, но, видимо, страх был у меня в лице, в глазах, потому что Хаарт стал уверять меня, что беспокоиться не о чем. Он связался по радио — не знаю, с кем он там связался, — и никого в окрестностях точно нет.
— Я укрепил ворота, — сказал он. — А это были случайные гости. Не думаю, что сюда еще кто-нибудь дойдет. Тем более, что вот-вот начнется Кочевье.
— Может… я поеду с тобой?
На самом деле, ехать мне не хотелось. Мне хотелось, чтобы он остался дома. И чтобы прекратилось это затянувшееся молчание.
— Да никуда ты не поедешь, — сказал он. — Они засели в лесах, если еще живы. А тут все-таки безопаснее, мне кажется.
Лично я была совершенно не уверена, что бомба дважды в одну воронку не падает. Не верю я в эту проклятую статистику.
Поэтому я сухо ответила:
— Это твое дело.
Он довольно терпеливо сказал:
— Кочевье будет идти мимо нас по равнине месяца два, а может, и три. За это время сульпы сдвинутся с места. Где мне их потом искать? А на ту сторону ходить я больше не могу. Проход закрыт, ты же сама слышала. И неизвестно, откроется ли он хоть когда-нибудь.
— А если вообще не ездить?
— А на что мы будем жить потом, когда Кочевье пройдет?
Я молча отвернулась.
— Послушай, — сказал он, — ты когда-нибудь перестанешь бояться? Ты же все время держишься так, будто вот-вот стрясется что-то ужасное.
— А разве это не так, Хаарт?
— Ты еще накличешь беду, — сказал он угрюмо.
Пререкаться с ним мне не хотелось.
Не могла я прижиться в этом мире — слишком плохо я его знала для этого; и оттого чувствовала себя беспомощной. А выходцев из того, своего мира я боялась как раз потому, что очень хорошо знала, на что они способны. Но я слишком зависела от Хаарта, чтобы возражать ему — больше у меня ничего тут не было, здесь, на этой стороне. Да и не знаю, до каких пределов стал бы он терпеть мои возражения.
Он уже давно научил меня стрелять — тут не было ничего мудреного, а я в свое время не так уж плохо выбивала в тире из винтовки.
У меня хороший глазомер и я легко справлялась с неподвижной мишенью. А вот реакция меня всегда подводила — и мне совсем не хотелось проверять свои способности на практике.
Он показал мне, где стоит радиопередатчик и научил, как им пользоваться. Я могла бы работать на нем — вот только, зачем? Я уже поняла, что на Хаарта я еще могу полагаться — но никто больше пальцем не пошевелит, чтобы вступиться за меня в случае какой-нибудь беды; как не вступился за свою женщину тот ночной гость — на что мне-то рассчитывать? Всего этого Хаарту я, конечно, не сказала.
Возможно, спокойнее будет, когда мимо дома пойдет Кочевье и какое-то время никто не сможет показаться на равнине. А за это время что-нибудь изменится, всегда что-нибудь меняется, даже здесь, в этом мире. Я спросила Хаарта, сколько проходит времени от одного кочевья до другого — больше года, сказал он. Потом они идут назад. А потом, еще через год, начинается новое Кочевье.
— Они возвращаются тем же путем?
— Да, — сказал он, — но их гораздо меньше. Может, они уходят дальше, какая-то часть их, и больше не возвращаются, не знаю.
Я так и не поняла, как здесь меняются времена года. похоже, резких перемен климата тут не было — после влажного сезона наступал еще более влажный — вот и все. Даже пронесшийся по равнине ураган не оставил никаких последствий. Может, какая-то циклическая смена времен года и происходит там, на дальних топях, откуда берет свое начало Кочевье…
Так что он собрался и уехал в тот же день, еще до полудня. уехал верхом, а не в телеге, потому что так, сказал он, ему удастся обернуться быстрее. Возможно, он вообще проводил больше времени в разъездах, чем дома, и ему просто долго не сиделось на одном месте — такое тоже бывает.
Я заперла за ним ворота и вернулась в дом.
7.
Итак, я осталась одна. Ночи падали на землю стремительно, точно стрелы — каждая казалась смертельной. Я бродила по залитому смутным светом газовых шаров дому, засыпая лишь под утро, когда туман за окном стоял такой, что разглядеть снаружи ничего нельзя было. Мне ни разу не потребовалось ни оружие, ни радиопередатчик, а из приемника доносился все тот же равнодушный голос (или это были разные голоса, просто очень похожие), который время от времени сообщал, куда направляется Кочевье. Gохоже, и вправду, маршрут его пролегал мимо нашего дома, по равнине, в сторону побережья, вдали от леса и синеющих на горизонте дальних гор. О людях с той стороны никаких сообщений не поступало — словно их и не было.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
