Читаем без скачивания Город собак - Анна Никольская

Я смотрела на мопса во все глаза, из которых вот-вот готовы были брызнуть слёзы.

— Не переживайте, Анастасия, — улыбнулся пёс снисходительно. — Пойдёмте лучше ко мне, я познакомлю вас с дочерью и супругой. Краеведческий музей вот уже двести лет как закрыли, а мои просто мечтают посмотреть на живого человека!

Хвостатый лекарь

У меня с Толиком взаимопонимание полное: он командует — я слушаюсь и получаю за это что-нибудь вкусненькое. Вообще, собака я редкая — характер покладистый. Обычно ротвейлеров нужно укрощать, но в моём случае этого не понадобилось. Хотя признаться, и у меня есть недостатки. Во-первых, у меня весьма смутные понятия о праве собственности, особенно если речь идет о съестных припасах. По молодости мне ничего не стоило уничтожить в один присест добрую половину упаковки «Чаппи». Пятикилограммовой, прошу заметить. А во-вторых, я не отличаюсь особенной аккуратностью — водные процедуры терпеть не могу.

Познакомились мы с Толиком, когда мне стукнуло четыре года, а ему — четырнадцать. В детской группе нашего лечебно-кинологического центра он был самым старшим. Из-за ДЦП — детского церебрального паралича — в коляске Тол и к сидит с детства.

Я им всегда гордился. Толик способный и мужественный. У нас вообще с ним много общего. Хотя когда-то я жутко боялся коляски. Все думал: «А вдруг эта махина лапу ненароком переедет?»

В нежном возрасте я… Кстати, забыл представиться, меня зовут Мотя, но мне больше нравится звучное «Матвей». Так вот в нежном возрасте я прошёл строгий отбор. Решали: смогу я стать лекарем или нет. Критериями профпригодности были: 1) любовь к детям и 2) «способность вытерпеть любую боль, которую может причинить ребёнок с нарушенной координацией» — фуф, еле выговорил! Ни малейших признаков агрессии во мне не обнаружилось, и я лекарем стал.

Вообще, с ребятами у нас занимались только незлые собаки, а наша порода даже не рассматривалась. Работали и среднеазиаты, и доберманы, и, как их там, карликовые пинчеры. Нас, как людей, различали по темпераменту. Помнится, был один мальчик — медлительный, неуклюжий, так с ним ньюфаундленд Савелий занимался. А вот к гиперактивной Любочке приставили немецкую овчарку по кличке Чен. Чен — чёрный и упитанный, ростом с небольшого телёнка. Цену себе знал, ходил важный, лаял редко — в силу крайней необходимости. Зачем зря голосовые связки напрягать? Поговаривали, на службе в Чечне он обнаружил схроны с оружием, взрывчаткой и боеприпасами. Потом Чен получил именной ошейник, пожизненную пенсию и стал работать с нами. Толику Чен очень нравился, я даже ревновал поначалу, но скоро успокоился. Теперь-то знаю: Толик меня больше всех любит. Мы с ним не разлей вода. Но так было не всегда, а начиналось всё вот как.

Толика к нам в центр привезли родители. Я тогда подумал: что за странный мальчик? Ни с кем не общается, замкнутый, нелюдимый, боится всего. А худой был — кожа да кости! Я к нему первый подошёл. Обнюхал, и сразу ему понравился. А вот маме Толика, по-моему, не очень. Она потребовала, чтобы с сыном занимался миттельшнауцер Бориска, но старший тренер порекомендовал меня. По всем параметрам я подходил больше.

Всего в центре работали двадцать собак-врачей, и у каждого был свой лечебный профиль. Бориска — большой специалист по улучшению координации движения, а такса Мила исправляла нарушения в моторике рук. Почти все мы могли «купировать приступ эпилепсии». Но самые тяжёлые случаи доставались нашим мэтрам — среднеазиатским овчаркам Гене и Кеше. Они учили детей ходить. Многих ребят с врожденными пороками мы вылечили. А после трагедии в Беслане помогали маленьким заложникам из осетинской школы снова научиться радоваться жизни.

Представляете, поначалу Толик даже побаивался меня немного и совсем не разговаривал. Ни с кем. Наш психолог Валерий Иванович много усилий приложил, чтобы чем-нибудь заинтересовать его. Так, начали тренироваться мы на аджилити — это такой собачий бег с препятствиями. Толику на коляске, ой как тяжело было полосу препятствий проходить! Да и пальцы его в то время не слушались. Но Толик выносливый и упорный. Я тоже ему помогал и всячески давал пример для подражания. Барьер брал самозабвенно, отлично понимая производимый при этом на Толика эффект. Глядя на меня, он постепенно стал делать успехи: научился ухаживать за мной — расчёсывал шёрстку, мыл лапы, чистил уши. И что самое интересное — начал со мной разговаривать. Точно с человеком. Я слушал Толика внимательно и подчинялся беспрекословно. В конце концов Толик ко мне привык и привязался. А я — к нему.

Со мной Толик почувствовал себя хозяином. Впервые в жизни понял: он тоже может за кем-то ухаживать, а не только принимать помощь от других. Ведь с нами, собаками, такие дети, как мой Толик, чувствуют себя не ведомыми, а ведущими. Мы же не выбираем хозяина: слушаем того, кто с нами занимается, кто кормит и водит гулять. Поэтому мне, в отличие от некоторых людей, всё равно: здоровый у меня друг или нет.

Уже после месяца тренировок Толик преуспел в хэндлерстве. Так называется выставление нас, собак, на ринг. Стал лучшим в группе. Мы даже участвовали в районном конкурсе и заняли первое место. Толика после этого Чемпионом прозвали. Потом было ещё много разных соревнований, и почти всегда мы побеждали.

Как-то Толик заболел гриппом. Работа встала, а со мной начали твориться удивительные вещи. Сон пропал, даже есть не хотелось. Одна только мысль о Толике, и жизнь без Толика мне вовсе не нравилась. А когда он вновь появился на площадке, я без передышки лизался до конца урока. И не только потому, что сильно соскучился — я лучше всех знаю, как парализованному Толику полезно меня погладить и пообнимать.

К моему пятилетию Толик стихи сочинил — юбилей, как-никак: «Я в кинологи пошёл, друга Мотю здесь нашёл». Кстати, человеческие имена у нас не случайно появились. Ведь нас, собак, искони и всюду зовут Шариками или Барбосами. Изредка, да и то в виде исключения, — Трезорами. Но здесь, в нашем центре, мы с детьми на равных. Для них мы не просто питомцы, а настоящие друзья, которых, возможно, у них никогда не было.

Да-а, весёлые были времена! Мы выступали, ездили в дома инвалидов к ребятишкам в гости, устраивали целые собачьи шоу, наряжались в карнавальные костюмы. Помню, мама Толика сшила мне наряд Артемона, а Толик был Буратино.

Чего только мы с Толиком не пережили! Можно сказать, огонь, воду и медные трубы вместе прошли. За это время он сильно изменился: из застенчивого, болезненного мальчика превратился в настоящего мужчину, сильного и ответственного. Недаром ведь его Чемпионом прозвали. И чрезмерная скромность подевалась куда-то: со сверстниками, теми, что не в колясках, стал общаться на равных. Мускулами обзавёлся. А всё благодаря чьим стараниям?

А когда я на пенсию ушёл, Толик забрал меня домой. Теперь живу у него. Мама у Толика замечательная: гуляет со мной, кормит, когда Толик в отъезде. Он теперь редко дома бывает. Видим чаще по телевизору да в газетах о его успехах читаем. Сейчас он в Пекине на тринадцатых паралимпийских играх. Послезавтра участвует в заезде инвалидов-колясочников на 1500 метров. И знаете, я в своём Толике уверен на все сто. Лапу даю на отсечение — он победит, ведь Толик у меня настоящий чемпион!

Три счастливых дня

Собака лежала на краю гуманной цивилизации — под сломанной лавкой, у доверху забитой мусором урны, посреди весны. В грязи и коростах, дышала тяжело, с опаской выглядывая из своего убежища. Сколько таких, как я, случайных прохожих видела она? Кто-то протягивал руку, кто-то пытался накинуть удавку…

Собака смотрела сквозь, в самую душу, и то, что она видела, утомляло её израненное сердце. В светлых глазах застыли отрешённость и тоска. Смиренность, но не покорность. Не злость. Она смотрела с немым укором: «Когда-то давно я охраняла, заботилась и любила. Прошу, оставьте меня сейчас, дайте уйти спокойно».

Почуяв, что я не опасна, собака отвернулась. Мир людей её мало интересовал. Я села рядом и сказала, что плохого не сделаю. Собака горько вздохнула — как человек.

Ей ничего не было от меня нужно. Раньше она была чьим-то другом. Но дружба не вечна, и её выкинули, как старую надоевшую игрушку.

Я дотронулась до её морды, грязной, измученной. Сказала, что надо идти со мной, просто необходимо идти. Собака посмотрела пристально. Силилась понять: какую злую шутку задумали сыграть с ней на этот раз? Но, учуяв доброту, вспомнив забытый запах дома, собака пошла.

У двери моей квартиры остановилась. Она ещё не верила, но хотела, очень хотела переступить порог и стать частью нового дома. Однажды преданному нелегко довериться во второй раз.

Я позвала тихо, но настойчиво. И собака вошла. Уткнулась носом мне в колени, почувствовала себя нужной.

Пока я разогревала еду, она сидела в коридоре, не осмеливаясь пройти дальше. Я наполнила миску и поманила её. Смущённо прижав уши, собака прошла на кухню, в нерешительности замерла посредине. Я указала на миску и улыбнулась. Она поняла и благодарно завиляла куцым хвостом.