Наконец, влекомая врачебным арканом сталь покинула мое тело. От вмиг возникшего облегчения я практически лег на стуле, из напряженных мускулов в едином порыве выбило весь томившийся пар. Голова упала, проглатывая последние нотки крика и отпуская клубок ниток из бессильно разомкнувшихся челюстей.
Я едва держался в сознании. Виски яростно пульсировали, будто что-то пыталось прорвать череп изнутри, в ушах поселился смутный, глухой шум, а глаза готовы были выпрыгнуть из орбит. В плече одновременно чувствовались и несникающая, ноющая боль, и ворвавшийся в ранение холодный, словно лелеявший разорванную плоть воздух. Впрочем, одно я мог сказать точно — без чуждой иглы в теле существование мне ощущалось гораздо благостнее.
Лекарь, взяв окровавленный болт за древко и прокрутив его перед своим носом, оглядывая грубую сталь наконечника, выдохнул, положил снаряд в возникшую на столе невесть откуда оловянную плошку.
— Ну, вот и все. — Он завернул тарелку в грязную тряпицу, опустил в саквояж, следом упрятав в его недра хирургическую ложку и подобранный с пола комок.
Взял откупоренный бутыль, чуть подмочил уже новую, изъятую из кармана ветошку, аккуратно обработал резец по контуру. Крови, как я вскоре заметил по платку, было немного, а значит рана должна забыться быстро. После лекарь щедро перевязал плечо. Правда, раздевать меня никто не стремился и бинт пришлось накладывать прямо на рубашку, чуть приспустив плащ. Смотрелось это весьма аляповато, но рассчитывать на нечто более ухоженное не приходилось. Главная забота — обезопасить рану от заразы, причем наскоро, посему каким-то косметическим моментам лекарь, само собой, внимания не уделял.
— А вы сильны, молодой человек. Даже прижигать не нужно. Эк лихо оно у вас все подзатянулось. Такими темпами плечо меньше чем через седмицу как новенькое сделается, надо лишь ухаживать правильно, делать перевязки, обрабатывать… — лекарь хотел было продолжить свои наставления, но вдруг осекся.
Опекавший меня верзила кивнул ему на дверь, неучтиво указывая немедленно удалиться. Хирург, не решившись говорить наперекор, спешно встал, едва заметно кланяясь моей понурой голове, и проговорив: «ну, бывай, милсдарь» схватил саквояж и заторопился прочь.
Я по-прежнему не удосуживался поднять на него глаз, хотя кто знает, что могло со мной произойти, если бы этот человек вовремя не сделал своего дела. Когда же я нашел в себе силы задрать голову, целитель уже скрылся за дверью каталажки, впуская внутрь другого, желавшего мне явно меньшего здравия посетителя.
Послышалось бряцание и клацанье запираемого замка, а после, обойдя меня по правой стороне, гремя латами и связками ключей, напротив присел капитан стражи. Пододвинув стул поближе, наверное, дабы иметь возможность лучше разглядеть мою изнуренную физиономию, он сложил переплетенные пальцами руки на столешницу и начал:
— Итак. Я не намерен ходить вокруг да около, поэтому выпивки тебе не предлагаю и о личине не расспрашиваю. Скажи мне только, где она?
— Где кто? — с трудом расцепив ссохшиеся губы, начал играть в дурачка я, хотя голос в тяжелой голове и призывал меня не ломать комедию.
Переведя взор на сурово стоявшего у стены стражника, капитан вновь издал один из своих многозначительных кивков. Не церемонясь, детина вознес кулак-гирю и с душой саданул мне по лицу. Я, не ожидая настолько крепкого удара, едва не перевалился со стула набок.
— Повозка. Куда ты дел повозку?
— Какую еще повозку? — распрямившись, продолжал я, нагло глядя Гамрольскому в глаза.
И снова огромный кулачище повстречался с моей скулой, выбивая из разбитых щеки и губ первые капли алого сока.
— Слушай, — прицокнув языком, сказал капитан, — мы можем заниматься этим весь день до самого захода солнца, а если я буду в хорошем расположении духа, то и после оного. Коли надеешься, что затянув диалог, дашь возможность кому-то подоспеть к тебе на помощь — очень зря. Эти стены останутся глухи к твоим крикам, так что даже при большом желании скрывающую тебя камеру не вычислят. Впрочем, кому есть дело до жалкого разбойника?
— Вот оно что, — сплевывая на пол загустевшую, смешавшуюся с кровью слюну, проговорил я. — Что-то мне подсказывает, едва ли вы намерены торчать тут до заката. Ведь если бы это был случай рядового дорожного налета, то сам капитан стражи не стал бы утруждать себя выбиванием сведений из какого-то, как вы выразились, жалкого разбойника.
После этого меня застал третий, проведенный без видимой команды Альрета удар. Мне даже показалось, как в черепе, не выдержав очередного тумака, что-то коротко хрустнуло. Вся левая часть лица бушевала огненным океаном боли. Боюсь даже предположить, какой отпечаток наложили эти побои на мою физиономию.
— Полагаешь, ты самый умный, хм? Пойми, там, где ты сейчас находишься, условия ставлю я. Думаешь, твои хвостовиляния меня впечатлили? Ты сильно заблуждаешься. В соседних камерах восседает дюжина таких же, как ты, оченно смышленых языков, и если они отказываются развязываться «по-хорошему», то мы отправляем их на уровень ниже. И там, поверь, в ожидании клиентов томится отнюдь не простой кулак. Наши методы сойдут за детский лепет, в сравнение с обитающими внизу приборами.
— Да я бы и без того не назвал «ваши методы» особо поразительными, — осклабившись порозовевшими от попавшей на них крови зубами, съязвил я.
Завидев в очередной раз взметнувшийся чугунный кулак верзилы, капитан стражи останавливающе поднял ладонь:
— Нет. Давай, с другой стороны. А то чего это его вторая щека отдыхает?
Губы детины растянулись от уха до уха. Он тяжелыми неторопливыми шагами обошел мою побитую персону, оказавшись теперь справа, чуть потоптался на месте, словно располагаясь поудобнее, и со всего размаху огрел меня по нижней челюсти.
Вот в этот раз было по-настоящему больно! Я едва удержался от вскрика, вновь стискивая в разошедшихся на мгновение пальцах испивавший из них кровь кинжал. Мне даже показалось, что в момент удара мой рассудок впал в короткое забытье.
— Тебе что, нравится, когда тебя бьют? — с напускной заботой спросил усач, чуть сбавив тон.
— Знаешь, да. — Я поводил ушибленной челюстью. — Давненько не приходилось крепко по роже получать. Можно сказать, я по этому соскучился.
В последней фразе, к слову, была доля истины. Сие можно счесть за извращение, но меня премного забавляло получать тумаки от этой дылды и после смотреть в глаза понемногу начинавшего терять терпение Альрета Гамрольского.
— Что же, — он откинулся на спинку стула, — не стану лишать тебя удовольствия.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
