Надзирательница сидела на табурете и держала на руках сонную Катю.
Леля чувствовала робость. Кажется, что особенного — передать букет знакомой тете? И все же… Своим маленьким сердечком понимала, что не все просто с букетом. Здесь есть тайна. И вспомнила, как все было.
Мама принесла сирень в гостиницу. Катю сразу отправила гулять. У Лели болела голова, и она отлеживалась в постели. Мама дала читать сказки Андерсена, а сама разложила сирень на столике. Лицо стало озабоченным. Несколько раз перекладывала ветки, словно примеривалась. Но вот на ветки положила салфетку и, бросив осторожный взгляд на Лелю, достала из баула, с которым они приехали, какой-то предмет, завернутый в тряпку и закрученный веревкой. Леля хотела закрыть глаза и уснуть, но, удивленная мамиными действиями, передумала.
Мама густо-густо укладывала ветки сирени. Потом на них положила папин кинжал. И как это Леля не узнала его сразу?! Этот кинжал с серебряной ручкой висел на ковре в кабинете. Мама заложила его сверху ветками сирени, и он сделался невидимым. Лишь с веток падали цветки на пол. Кинжал в букете! Ну и дела… Леля ничего не спросила у мамы. Она понимала, что есть вещи, о которых нельзя спрашивать. Да и мама ее несколько раз просила не расспрашивать до поры до времени о некоторых вещах. Только какие вещи были некоторыми — она не говорила, но обещала, когда Леля подрастет, все рассказать и объяснить.
Мама завернула букет крепко-накрепко в салфетку, перетянула веревкой и много-много раз закутала в плотную бумагу. Перевязала сверху синей лентой, сделала большущий бант и залюбовалась. Махровая сирень, схваченная лентой, радовала глаз.
До арестантского дома, где находилась красивая тетя, мама несла букет сама. Леля и просить не стала. Не маленькая!
В свиданной комнате Леля сидела как на иголках… Букет лежал рядом, и она испытывала тревогу. Вдруг мама выхватит кинжал и убьет толстую надзирательницу?! Ужас какой!.. И сидела притихшая, большие глаза с недетской серьезностью смотрели на маму. Услышала мамину просьбу — передать букет красивой тете — и обрадовалась. Значит, отдадут, и все…
Она поднялась и подошла к тете. Шла тихо, словно боялась оступиться, как тогда Катя на палубе парохода.
Лицо красивой тети порозовело. И тетя стала похожей на ту, которую видела раньше. Как взрослой, она протянула Леле руку. Потом в глазах вспыхнули искры, и она улыбнулась. Прижала к лицу букет. Мама тоже улыбнулась одними глазами. Леля, довольная собой, вернулась и села на скамью с гербом на спинке.
На скамье остался плед. Мама привезла его из Саратова. И в памятное утро, когда она запрятала кинжал в букет, засунула и в плед конверт. Мама подняла глаза и, словно, проверяя себя, прошептала одними губами: «Значит, так… Паспорт, деньги… Явки…» И вот этот плед на тюремной скамье свернулся, словно большой кот на солнышке.
На мамину просьбу осмотреть плед, надзирательница беззаботно махнула рукой. Катя сладко посапывала и причмокивала губами. Надзирательница явно боялась разбудить девочку.
Мария Петровна сделала несколько шагов и вручила плед.
— Смотри не простудись, дорогая! В камере наверняка холод адский, пол каменный. Легкие у тебя плохие с детства… Заболеешь серьезно, трудно придется. Мы с девочками домой собираемся… Думаю, тебя скоро отпустят — вины-то никакой нет. И арест — чистая ошибка. — Мария Петровна говорила эти слова для надзирательницы. — Чистейшая ошибка, а честный человек страдает. Как мне жаль тебя… Но в любой ситуации холодный рассудок — залог успеха.
Леля задумалась: холодный рассудок. В голове — и вдруг холод… Разве это хорошо… гм… Нужно будет маму поподробнее расспросить. Холод скорее всего не относится к некоторым вещам, о которых до поры до времени не следовало беспокоить маму.
Надзирательница встрепенулась. Ба, час, отпущенный на свидание, давно прошел. Катя стояла заспанная и капризно канючила: «Хочу домой… Хочу домой…»
Леля обняла ее и пристыдила. Зачем плакать, да еще в свиданной комнате?
Эссен долгим любящим взглядом смотрела на подругу. Чудесный Мария Петровна человек! По первому зову примчалась из другого города и свидания добилась, и паспорт, и явку, и деньги для побега привезла. Беспокоится-то как и об осторожности просит. Вот и говорит о холодном рассудке. Но сама рискует не меньше… Если произойдет провал, то ее, как соучастницу, привлекут к ответу. Арестуют и в тюрьму засадят, потом в Сибирь отправят. А у нее две маленькие девочки, больной муж… «Понимает ли она степень опасности, — подумала Эссен и сама ответила: — Конечно, понимает. Только жизнь ее принадлежит революции, и революция для нее дороже жизни».
Заскрипела тюремная дверь, и гнусавый голос дежурного офицера проскрипел:
— Свидание окончено.
ОБЫСК В КАБИНЕТЕ ПАПЫ
Ночью прозвучал звонок, разрезая тишину. И сразу забухали в дверь парадного. И опять заливался звонок, медный язычок с остервенением бил по медным стенкам…
В тот вечер Мария Петровна засиделась за полночь, разложила по тайникам недозволенное и, зевнув, взглянула на часы. Ну и дела — уже четвертый час. Скорее, скорее в постель, по обыкновению во время ночных бдений постель заменял диван. Соснет часок-другой, а там незаметно подойдет время провожать Василия Семеновича в земскую управу. Да и своих дел превеликое множество. В прошлую ночь привезли литературу — бельевую корзину, где в подушку были запрятаны пачки листовок и прокламаций. Обычно литературу сразу разносила по городу. Но на этот раз замешкалась и не сумела переправить ее в Солдатскую слободу. В Солдатской слободе жили рабочие. Литературу она надежно запрятала в тайник в чулане, но все же волновалась. В конспирации свои строгие законы, и нарушать их никому не разрешалось.
Кажется, она и глаз не успела сомкнуть, как раздался звонок и грохот в дверь.
Около нее появился Василий Семенович, широко распахнув дверь в кабинет. Увидел, что лежит на диване, и слабо улыбнулся.
Хлопнула дверь, и послышалось шлепанье босых ног. Марфуша, заспанная, нечесаная, в шали поверх рубахи, заспешила к хозяйке.
— Поди, барыня, обыск! — Марфуша перекрестилась и выжидательно уставилась на господ.
— Пустяки… Идите к двери и узнайте, кого принесла в такой поздний час нелегкая… Да дверь сразу не открывайте, спросите через цепочку, — быстро опомнилась Мария Петровна.
Марфуша понимающе кивнула головой — знамо дело, барыне нужно выиграть время, запрятать все, что плохо лежит.
И действительно, Мария Петровна взяла на руки куклу Жужу, которую так любила Леля. Кукла восседала на диванной подушке и с удивлением смотрела на ночной переполох. Удивился и Василий Семенович — Мария Петровна прекраснодушествовала, словно ничего запретного не имела, а вот куклу, игрушку, взяла и отнесла в детскую. Странно, она никогда головы не теряла в подобных случаях.
У Василия Семеновича болело сердце. Он положил руку на грудь, пытался унять сердцебиение. Удары отдавались в ушах. Крохотная жилка противно дергалась у глаза.
— Ничего, родной, обойдется, — понимала его состояние Мария Петровна. — Возможно, кто-нибудь из друзей приехал на вокзал, а деться-то некуда… Господин случай всякие шуточки выкидывает.
Она стояла у пузатого буфета, на дверцах которого были вырезаны фрукты. Искусный мастер сделал из дерева и яблоки, и груши, и виноград. Буфет дубовый. С зеркальными стеклами в медных ободках. Прочный. Надежный. И своей надежностью всегда ее успокаивал. Открыла дверцу, достала пузырек с сердечными каплями. Быстро налила их в рюмку. Запах валериановки, сладковатый и мятный, расползался по комнате.
— Иди в кабинет… Нужно уснуть…
Василий Семенович послушно выпил капли и устало махнул рукой. Не верил в добрый случай, боялся обыска и ареста жены. В сердце закипал гнев: «Право, сумасшедшая, так рискует, словно былинка, одна на белом свете!» И решил утром наисерьезнейшим образом поговорить.
Послышались мужские голоса, топот сапог и звон шпор. О чем-то шумел дворник Степан, его бас Мария Петровна сразу узнала.
— Обыск… Обыск… — простонала Марфуша и скрылась.
Шум слышала и Леля. Она проснулась и испугалась, увидев яркий свет через раскрытую дверь. Подняла голову, привстала. Услышала и крик Марфуши, и грубые голоса, требовательные и грозные, которыми никто из знакомых не говорил. «Значит, опять полиция», — вздохнула она. Натянула поглубже одеяло и затаилась. Знала, мама не любит, когда она в таких случаях появлялась из спальни. Нужно тихо лежать и не двигаться.
Дверь из детской вела в столовую. Рядом с дверью большая печь, выложенная изразцами с петухами. И по белым изразцам двигались тени.
Появился офицер. Длинный, худой. В шинели, опоясанный портупеей. Фуражку с головы не снимал. На лице тоненькие усики, которые придавали надменное выражение.
