Илона потихоньку дотронулась до его руки.
– Михаил… Я не хотела вас обидеть. Что это вы наговорили?
– Да так, разволновался. Вы, можно сказать, в самую главную струнку ущипнули. – Он сдвинул кепку на затылок. – Мы к чему стремимся? На работе рабочий – ну так на работе, с внешнего вида нечего спрашивать. А в свободный день пусть он и вздохнет отдыхаючи, и приоденется чистенько, принарядится, погуляет.
Юноша оборвал сам свои слова.
– Впрочем, что это я разговорился? Вам и неинтересно.
Илона протянула ему руку.
– До свидания, Михаил.
Тот задержал руку Илоны в своей и чуть пожал.
– Как смешно, когда вы зовете меня Михаилом… Вы не русская?
– Я долго воспитывалась за границей.
– А отец ваш?
– Он из обрусевших французов… Профессор Толье… Не слыхали?
– Не слыхал… Толье? Нет. А меня вы зовите Мишуткой… Меня все так зовут… И вы зовите.
– Мишутка? – Илона засмеялась. – Но это уменьшительное от Михаил… И так только медвежат зовут, правда?
– И меня зовут, – сказал Мишутка. – Мама говорит, что я маленький был похож на медвежонка. Это вы верно заметили…
Илона высвободила руку из руки Мишутки.
– Я не люблю когда мне так жмут руку. Мне больно.
– Я больше не буду. Простите меня, – смутился Мишутка.
– Не надо делать ничего такого, в чем бы приходилось просить прощения, – раздался сзади них тихий старческий голос.
– Отец, – обернулась Илона.
Сухой, гладко выбритый старик, в теплом пальто и в нансеновской пушистой шапке, стоял, опираясь на трость, сзади калитки и равнодушно смотрел поверх Мишутки в небо.
– Профессор? – Мишутка вежливо, но с достоинством поклонился.
Профессор на это не обратил внимания и сказал словно для себя, ни к кому не обращаясь:
– Надо идти домой. Завтрак остыл. Глафира сердится.
Он опять посмотрел на небо. Солнце спешило закатываться за рощу. Над его красноватым диском плыли тонкие слойки облачков. Мишутка тоже посмотрел на них, как и профессор, и сказал:
– Завтра будет ветер.
– И понижение температуры, – добавил профессор. ? Илона. Простись с кавалером, который, как медведь, ломает руки дамам, и иди домой.
Он повернулся к даче и засвистал себе под нос.
– Это ваш отец? – спросил было Мишутка Илону, но не дождался ответа, а прислушался к насвистыванию удалявшегося профессора.
В голове Мишутки пулей промчалось:
«Черт возьми… Ведь это тот самый мотив… Фа-ре-ля-си-ми… Мы с Оскаром Карловичем слышали… В лаборатории…»
Илона пошла за отцом. Что ей сказал Мишутка на прощанье, он не помнил. Он только снял кепку и несколько раз потер ладонью по вспотевшим волосам. Потом сразу о чем-то догадался, обернулся к даче. Профессора с Илоной в садике не было. Мишутка посмотрел на рощу, за которую пряталось зимнее солнце. Сквозь переплет березок виднелись дальние строения завода с пуговкой трубы. Мишутка осторожно вынул компас и посмотрел на него, потом на трубу завода и хорошо чертыхнулся.
– Как раз семьдесят четыре градуса. Есть, капитан.
XIII. ГОЛУБОЙ СВЕТ
Мишель пришел в себя и вспомнил все. Ему сделалось страшно.
Он сделал движение подняться, но не мог: какие-то тугие кожаные петли плотно и твердо держали его в лежачем положении.
Вокруг были беспросветный мрак и непробудная тишина. Болела голова. Мишель закрыл глаза, и вереницы воспоминаний пестрой лентой поползли через его мозг.
…У тетушки Генриетты лицо светится, как луна. Она сидит за буфетной стойкой, широкая и строгая, будто языческий бог.
– Два рагу и зелень…
– Гарсон… Стаканчик абсента…
Крайний столик у буфета. Черный господин за столиком. Требует бутылку вина. Смотрит на Мишеля через круглые очки, шепчет:
– Я знаю, о чем вы писали в Россию.
Мишель вздрагивает, но потом овладевает собой.
– Очень хорошо, что знаете.
В очках отражаются язычки горящего на стене газа, качаются, подмигивают голубоватыми искрами.
– Все будет сделано. Приходите сегодня ночью.
…Прямо через двор на улицу. Мимо пьяных, мимо проституток, стаями двигавшихся по панели, наискосок в переулок, слабо освещенный тусклыми фонарями. Дом № 19.
Здесь Мишель остановился и закурил трубку, как было условлено с черным господином.
В переулке было сонно и безлюдно. Из подъезда напротив вышел человек в легком пальто и в шляпе, перешел мостовую.
– Мишель?
– Да, это я, – приподнял кепку Мишель.
С угла улицы в переулок завернул пофыркивающий грузный автомобиль и затрубил в свою сирену мягко и музыкально.
– Как раз кстати, – сказал человек в легком пальто. – Вы решились ехать, Мишель?
– Да, – ответил Мишель и шагнул к остановившемуся автомобилю.
…В каретке был еще кто-то. Это узнал Мишель, когда автомобиль помчался, как сумасшедший. На каком-то странном ухабе автомобиль подпрыгнул, и Мишель ткнулся в темноте вперед. Он ударился головой о грудь неизвестного, сидевшего напротив, и крикнул:
– Кто это?
Но крепкие пружинистые руки хватают Мишеля за плечи, втискивают в клеенчатый угол сиденья. На лицо накидывается мягкая тряпка. Мишель раскрывает рот, набирает воздуху, чтобы крикнуть, но вдыхает сладковатый запах, который струится от мягкой тряпки, вдыхает и не может крикнуть, виски сжимаются раскаленными тисками, и Мишель теряет сознание…
И теперь, лежа в полной темноте, связанный, лишенный возможности пошевелиться, Мишель смутно припомнил эти отдельные моменты с того времени, как он простился с тетушкой Генриеттой и вышел из харчевни «Золотой павлин», предварительно заперев за собой кухонную дверь на ключ.
Мишель раскрыл глаза, но ничего не видел. Была тьма, как непроницаемое черное сукно.
«Я ослеп?» – впрыгнул в голову страшный вопрос. И уже не сжимаются виски раскаленными тисками. Холодный пот выступил на всем теле Мишеля. И Мишель закричал, изо всей силы, криком зверя:
– Эй… эй!.. На помощь. Помогите.
Крик растаял, медленно перекатываясь в сгустившейся тьме. Мишель насторожил свой слух. Ничего. Стало как будто еще тише после того, как замер последний отзвук далекого эха. Но Мишель не сдался. Он крикнул:
– Эй, вы?.. Я буду кричать до тех пор, пока не придут ко мне на помощь… Или я издохну от собственного крика… Эй-эй!..
Он исступленно кричал, закрывши глаза. И потом внезапно смолк, потому что на ухо ему прошептали:
– Тихо, Мишель.
И тут он открыл глаза. Над собой он увидел темный потолок, высоко уходящий в пространство тонкими стрелками сводов. Там вверху он был похож на далекое беззвездное небо, но это не было небо. Легкий голубоватый свет шел откуда-то снизу и с боков, но откуда именно – этого не видел Мишель, потому что лежал он на чем-то жестком, вроде стола, и не мог повернуть головы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
