все члены семьи Бонапарт пребывали в опале. Она просила влиятельных знакомых найти для юного талантливого Мериме место дипломата в Лондоне. Она предоставляла свой салон как «площадку» для новых талантов, не забывая о старых, – здесь царил Шатобриан, здесь же молодой Бальзак читал отрывки из «Шагреневой кожи». В Жюльетт не было ни капли мстительности, расчётливой жадности или зависти. Она действительно была совершенство. «Чем дальше продвигаешься по жизни, – говорила мадам Рекамье, – тем больше потребность в любви». Но любимые друзья оставляли её один за другим. В 1843 году не стало принца Августа Прусского – его сразил апоплексический удар. Вскоре умер обожаемый старый друг Поль Балланш. Давно уже не было рядом госпожи де Сталь и Бенжамена Констана… Ну а самым тяжёлым стало, конечно, расставание с Шатобрианом – Жюльетт, как часто бывает у старых супругов, пережила его ненадолго.
Что же касается Жака-Луи Давида, то он умер 29 декабря 1825 года в Брюсселе, куда бежал после падения Наполеона. Придворный художник Бонапарта и главный живописец правительства, удостоенный за свои заслуги дворянства, герба и ордена Почетного легиона, пожалованных ему императором, не мог рассчитывать на иную участь[32]. По заказу Наполеона Давид писал его портрет со спокойным лицом на вздыбленном коне (1802, музей Версаль), знаменитую «Коронацию» (1805–1807, Лувр) и менее известную «Раздачу орлов» (1810). Для грандиозной «Коронации» (размеры картины 6,10 × 9,30 м, полное название – «Коронование императора Наполеона I и императрицы Жозефины в соборе Парижской Богоматери 2 декабря 1804 года») работающий по своему неизменному методу художник заказал несколько сотен кукол, которые были одеты в парадные платья персонажей картины, и расставил их внутри архитектурного макета, воспроизводящего нужный неф Нотр-Дам-де-Пари. Впоследствии Наполеон остыл к своему любимому живописцу, предпочитая делать заказы его успешному ученику – Антуану-Жану Гро. Давид же вернулся к тому, с чего начал, – портретам и историческим сюжетам.
Он создаёт выразительный портрет папы Пия VII (1805, Лувр), пишет монументальное полотно «Леонид при Фермопилах» (1814, Лувр), не забывает и собственную семью – правда, делая портреты жены (1813, Вашингтон) и взрослых дочерей, он и не думает их приукрашивать. Кисть его честна, взгляд – безжалостен.
Когда Людовик XVIII вернулся к власти, Давид велел разрезать на куски «Коронацию» и спрятать в надежном месте, прихватил с собой закрашенного белилами «Марата» и покинул Францию, хотя король, как говорили, готов был сделать для художника исключение.
60-летний Давид не принимает милости и начинает новую жизнь в Брюсселе. Жизнь художника и учителя. Выдающийся преподаватель, который умел находить индивидуальность в каждом своём ученике, Давид всё так же не терпел профессиональных натурщиков и советовал воспитанникам позировать друг другу. Вездесущий герцог Веллингтон просит художника написать его портрет и получает от патриота отказ. Из Парижа Давиду постоянно пишут друзья и бывшие ученики – все, за исключением Жерара, порвавшего с ним отношения. Давида уговаривают вернуться, во Франции даже выпускают медаль в его честь, но художник непреклонен: «Законом меня изгнали, пусть меня и вернут законом». 29 декабря 1825 года 77-летний художник умирает. Его сын Эжен и его верные ученики предпринимают множество усилий для того, чтобы прах Давида вернулся на родину, но французский престол к тому времени занимает Карл Х, не склонный прощать «цареубийцу». Парижанам запрещают даже возложить лавровые венки к работам художника в Лувре, а семье в Бельгии – установить на могиле на кладбище святой Гудулы памятник работы Давида д’Анже.
Тело Давида было позднее перенесено на Городское кладбище Брюсселя, над могилой стоит простой серый обелиск. Кое-кто, впрочем, утверждает, что сердце художника вернулось в родной Париж – и захоронено в могиле жены Давида, покоящейся на Пер-Лашез.
Картину «Смерть Марата» завещал музею в Брюсселе внук художника – это было сделано в знак благодарности городу, приютившему Давида. «Марата» сам мастер считал своим главным произведением, но тот из нас, кто хотя бы раз бродил по Лувру и вышел случайно к «Портрету мадам Рекамье», с этим никогда не согласится.
Портрет волны
Иван Айвазовский – Юлия Гревс / Анна Бурназян
Певец моря Иван Айвазовский был фантастически удачливым человеком – с самого детства и до последних дней жизни фортуна не оставляла его своей заботой. И даже посмертная слава мастера на редкость живуча: марины Айвазовского и сегодня высоко ценят на рынке произведений искусства. Но писал ли он, условно говоря, Марин с большой буквы, были ли у него картинные девушки – или всё ограничивалось бурями, штормами и морскими баталиями?
Оказывается, были и девушки, да ещё какие. Просто изображений удостаивалась не каждая – в отличие от закатов, кораблекрушений и высоких волн.
Лишняя буква
Великий русский маринист Иван Айвазовский – он же великий армянский маринист Ованес Гайвазян – не был при этом великим (или хотя бы выдающимся) русским или армянским портретистом. Говорили, что он якобы вообще не умел изображать людей и именно поэтому попросил Илью Репина помочь ему в работе над картиной «Прощание Пушкина с Чёрным морем» (1877, Всероссийский музей Пушкина, Санкт-Петербург). Это, конечно, преувеличение – что совсем уж не умел; скорее, осознавал свой уровень в портретировании и чересчур благоговел перед гением Александра Сергеевича, с которым, кстати, был знаком лично и, по легенде, впервые увидел его в Феодосии, будучи восьми лет от роду[33]. Портреты матери (1849, Галерея Айвазовского, Феодосия; далее – Галерея Айвазовского) и отца художника (1859, Галерея Айвазовского), а также автопортрет 1874 года (Галерея Уффици, Флоренция; далее – Уффици) пусть и не представляют собой шедевры портретной живописи, но не могут считаться вовсе беспомощными. Фигуру Пушкина, восклицающего «Прощай, свободная стихия!», в том полотне действительно выполнил Репин – этого захотел Айвазовский, поскольку, несмотря на множество собственных картин, посвященных поэту, не был по-настоящему доволен ни одной из них. Он, судя по всему, был самому себе строгим критиком – или же ему повезло ещё и с биографами, даже после смерти отстаивающими достоинства Айвазовского и упрямо закрывающими глаза на некоторые особенности его характера, о которых проговорились в воспоминаниях потомки ма́стера.
Восхищаться Айвазовским – нишевым художником, явным жанристом – и прежде было, и ныне остаётся общим местом. Он из тех живописцев, которые нравятся почти всем: он понятный, в нём нет ни парадоксальности, ни надлома. Вот вам море, как настоящее, вот корабль идёт ко дну, а вот люди, которые терпят крушение, но непременно спасутся – как отметил кто-то из современников, в картинах Айвазовского всегда присутствует надежда на спасение. Здесь нечего интерпретировать, зато глаз радуется, память отзывается, а рука тянется за молотком, чтобы вбить гвоздь в стенку – и повесить морской
