Это как страницы книги – они тесно прилегают друг к дружке, существуют бок о бок, но ни одна буква не может попасть на соседнюю страницу. С коэнами обстоит несколько иначе – есть Тропы, по которым можно пройти. Что я и сделал, а потом мы оба прошли по Тропе… правда, я своими ногами, а ты у меня на плече, как мешок зерна, но это не меняет сути… Ты что-нибудь понял?
Я постарался допустить в голос побольше язвительности:
– Может, тебя это и удивит, но я понял все.
– Меня это не удивляет, а радует, – сказал Грайт бесстрастно. – Позволяет упростить дело, обойтись без лишних слов. Итак, пользоваться Тропами в вашем коэне не умеют, но какое-то представление о них имеют. Не стану тебя спрашивать, как так вышло, – совершенно бесполезные сейчас подробности. Гораздо важнее то, что ты меня понял с лету, и долгих растолковываний не потребуется… Время нас нисколечко не торопит, но терпеть не могу излишнего многословия…
Я и в самом деле прекрасно его понял – благодаря своим литературным пристрастиям. Класса с четвертого полюбил научную фантастику, – а у дяди в чулане откопал в свое время подшивки старых журналов, не издававшихся давненько, делавших упор главным образом на приключения и фантастику. Не помню уже, «Всемирный следопыт» это был или «Мир приключений», но помню хорошо, что подшивка была за двадцать пятый год, когда я еще в школу не ходил и вообще читать не умел. Кажется, фамилия автора была Земкович или Зеликович – позже мне его вещи не попадались. А рассказ назывался «Следующий мир». Следующие миры как нельзя лучше подходили под описание того, что Грайт назвал коэнами. Там некий ученый изобрел аппарат, позволяющий в следующие миры попадать, – и пустился со своим ассистентом по ним путешествовать. Отличие только в том, что тем ученым не попались обитаемые следующие миры, где обитали бы чертовски похожие на нас люди, – а мне вот повезло… как утопленнику…
– Давай без многословия, Костатен, – сказал Грайт. – И говорить буду безо всяких уверток, чтобы ты не начал видеть во мне врага, мы должны с самого начала стать пусть не друзьями, но безусловно сподвижниками. Именно так. Вот так уж вышло… Ты нам нужен, чтобы участвовать в серьезном, важном и, поверь на слово, благородном деле. Я понимаю, ты сердит на то, что тебя так бесцеремонно… захватили. Но что было делать? По некоторым причинам ты крайне подходящий для нас человек. Вот и пришлось… как пришлось. Вряд ли бы ты согласился добром, если бы я тебе открылся и попросил содействия, верно ведь? Вот и пришлось… применить немного насилия. Я не добрый и не злой. – Его лицо было жестким, а глаза холодными. – У меня просто-напросто не было другого выхода. Цель, что перед нами стоит, – благородная и, не сочти за высокие слова, великая. Ради нее я пошел бы и на что-то большее, чем силком прихватить человека из другого коэна. Выбора, скажу тебе честно, не было. Ты по некоторым причинам подходил как нельзя лучше. Искать другого было бы слишком долго, и неизвестно, когда бы еще нашли такого же подходящего. Еще раз повторяю – у меня… у нас просто-напросто не было другого выхода. Это меня в какой-то степени извиняет, я думаю. Очень уж ты нам подходил…
– Интересно, почему? – саркастически бросил я.
– Понемногу сам поймешь, а сейчас мне хотелось бы избежать лишнего многословия. Пока что скажу одно: ты нам очень нужен, и тебе предстоит стать равноправным участником некоего предприятия. По-моему, ты ухмыляешься с явной насмешкой. Я правильно понял?
– Как нельзя правильней, – сказал я. – Красивые слова ты говоришь – равноправный сподвижник… Только где тут равноправие, если ты свободно сидишь, а я валяюсь…
Я не закончил – и не знал, как и назвать опутавшую меня сеть из неяркого света. В нашем языке таких слов вообще не было.
– Разумная предосторожность, – сказал Грайт. – Неизвестно было, как ты себя поведешь. Я боялся даже не того, что ты сдуру на меня набросишься, – сумел бы отбиться. Ты ведь мог и сломя голову припустить в чащобу, и гоняйся за тобой потом…
К этому времени я окончательно убедился: ощущения меня не обманывают, вокруг шеи и в самом деле что-то вроде бы надето, словно узкий ошейник. Эта непонятность не душила, но, пока я лежал навзничь, легонько давила на шею, будто не так уж мало весила и отнюдь не из бумаги сделана. Кожей чувствовался металл. Но в расспросы я не пустился – всему свое время…
– Ну что же, и в самом деле пора тебя освобождать, – невозмутимо произнес Грайт. – Ты себя показал человеком хладнокровным, так что, очень надеюсь, глупостей не наделаешь. – Он усмехнулся все той же усмешкой, словно по-другому и не умел. – Как-никак должен понимать, что я – единственная твоя опора в этом коэне, и в свой ты без меня ни за что не вернешься…
Он достал из кармана нечто вроде большой желтой стекляшки круглой формы, встал, склонился надо мной и провел ею от моей шеи к ногам, словно резал что-то. Опутавшая меня «сеть» моментально исчезла, и я почувствовал себя свободным. Встал, потряс руками, прислушался к себе – тело ничуть не затекло; если не врали часы, – а они у меня отличные, швейцарская «Докса», некоторым образом трофейные, – с той поры, как началась вся эта чертовщина, прошло не больше двадцати минут.
Пока Грайт усаживался на прежнее место, я оценил обстановку. Пояс привычно оттягивала тяжесть пистолета, и положение мое было самое выгоднейшее: огнестрельного оружия при нем не видно, меч и кинжал против ТТ не пляшут. Могу, как учили, грамотно отпрыгнуть, даже грамотно упасть с перекатом, выхватить пистолет и взять его на прицел…
А вот дальше-то что? Требовать, чтобы он отправил меня назад? Ясно, что мужик твердый, может и под дулом пистолета не дрогнуть. Да и как я узнаю, что он в самом деле отправляет меня назад? Вновь шарахнет светом, свяжет вмиг… Выходило, он прав – единственная моя опора здесь, так что рано рыпаться…
И я остался стоять. Поднял руку к шее – тяжесть вокруг нее по-прежнему чувствовалась, – взялся за верхнюю пуговицу гимнастерки, уже чувствуя под воротом что-то жесткое.
– Не трудись, – сказал Грайт. – Вот, посмотри.
Он расстегнул верхние пуговицы кафтана – буду уж называть это кафтаном простоты ради. Под ним обнаружилась белоснежная рубашка в синюю полоску, без пуговиц, явно сшитая из одного куска, с вырезом наподобие тех, что на майках, – и там, в вырезе, на
