Художник сдержанно ответил:
– Мне лично работы импрессионистов кажутся очень интересными. Они расширили возможности искусства.
– Но они исказили мир жизни, - настаивал князь, - у них это все так зыбко...
Об импрессионистах Кустодиеву пришлось вести разговоры и с царем во время сеансов для скульптуры в мраморе. И потом, когда делал портрет Николая. В одном из писем он писал:
"Ездил в Царское 12 раз; был чрезвычайно милостиво принят, даже до удивления - может быть, у них теперь это в моде - "обласкивать", как раньше "облаивали". Много беседовали - конечно, не о политике (чего очень боялись мои заказчики), а так, по искусству больше, но просветить его мне не удалось - безнадежен, увы... Враг новшества, и импрессионизм смешивает с революцией: "импрессионизм и я - это две вещи несовместимые", - его фраза".
Ох уж это потребительское отношение к искусству, как он от этого устал!
Недавно его пригласили вести занятия в мастерской художницы Е. С. Зарудной-Кавос. Он сначала согласился. Но эта знатная дама ставила ему условия, с помощью его имени делала рекламу, больше думала о выгоде своего предприятия, чем об искусстве. Все это не нравилось Борису Михайловичу, и в конце концов он написал резкое письмо, которым порывал всякие отношения с мастерской Зарудной-Кавос:
"Милостивая государыня,
Ваши последние письма еще раз подтвердили мне невозможность вести с Вами общее дело.
Вы не поняли или не хотели понять своей роли заведующей мастерской и создали салон для приятного времяпрепровождения, а не для серьезной работы, о чем я неоднократно предупреждал Вас...
Настоящим письмом я прекращаю трудную переписку, так как не имею времени на прочтение Ваших писем и ответы на них".
Не любит он таких резких слов, но, когда стоит вопрос об искусстве, о порядочности и дело заходит столь далеко, - приходится.
..."Светлейший" ушел, и Борис Михайлович поспешил в гостиную.
Там за столом уже сидели Саша с мужем, мама, Михаил.
Обед в семье Кустодиевых всегда проходил весело. Вот и сегодня Михаил подшучивал над Василием Кастальским. Саша весело смеялась. А после обеда Екатерина Прохоровна пробежала своими маленькими, уже сморщенными руками по клавишам пианино, и Борис Михайлович запел приятным тенором:
Утро туманное, утро седое,
Нивы печальные, снегом покрытые...
Остальные подпевали. Все было как в старые времена в Астрахани. "Клан Кустодиевых" был жив! За этим негромким пением, за простой и печальной мелодией чувствовалась общность людей, скрепленных не просто родственными чувствами, но чем-то гораздо большим.
Нехотя вспомнишь и время былое, Вспомнишь и лица, давно позабытые...
После обеда оба брата пошли в мастерскую художника. "Попозируй мне, попросил Борис Михайлович, - хочется закончить портрет князя, а одежду и кресло можно писать и без него". В искусстве он был "запойный" - дорожил первым, непосредственным впечатлением, верил, что только быстрая работа дает жизнь картине. А если ее "заездить", тогда прощай! Это было и с любимой моделью, и в таком случае, как сегодня.
Какое-то время они сидели друг против друга. Михаил насвистывал. Кустодиев молча работал, бросая взгляды на складки, фиксируя свет на плечах, на рукавах, на груди.
Вдруг Борис Михайлович отложил кисть, вытер руки и стал говорить тихо, словно для себя:
– Михаил, я дошел в живописи до стенки. Все это ни к чему, - он оглядел висевшие картины. - Старье. Это было, было, было... Витте - как у Репина, Матэ - как у Серова, Нотгафт - тоже.
Михаил знал эти приступы неверия и обычно умел успокоить брата.
– Что ты говоришь? Побойся бога. Именно теперь, когда ты достиг такого большого успеха. Репин считает твоих "Монахинь" лучшей картиной сезона. Хвалит Серов! Уходит в отставку из училища и предлагает тебя на свое место.
– Да, да, Серова я очень люблю и ценю, но... Ты понимаешь, эта чернота, эта блеклость тонов угнетает меня... Где взять такую краску, какую дает природа, - пронзительно-желтую, как осенний березовый лист, зеленую, как озимое поле, яркую, как бабочка? Где взять ее? В этих портретах, где все похоже, "натурально", не добиться чистоты цвета. Все надо начинать заново... Или кончать... Все.
Он взглянул своими пронзительными искристыми глазами прямо в глаза брату и решительно закончил:
– Нет! Я должен бросить живопись!.. И заняться скульптурой. Там уж, по крайней мере, не мучает цвет...
Он взял левой рукой локоть правой, как бы держа на весу и раскачивая.
– Ну так и делай скульптуру, раз она тебе по душе, - просто рассудил Михаил. - У тебя хороши в скульптуре и Саломея, и мой портрет, и Добужинский, и Ремизов... - Он остановился, подумал и продолжал: - Но ведь после твоих "Ярмарок" все в один голос говорили, что это твоя тема. "Ярмарки"! - да таких нет ни у кого!
– "Ярмарки"... - Кустодиев чуть смягчился. - Там, пожалуй, есть то, что я хотел бы видеть в других вещах. Но, говорят, это лубок, а не картина... - Он встал, прошелся по комнате, "баюкая" руку. - Я, понимаешь, радостного искусства хочу, потому и мучаюсь. Ведь какой бы мороз ни был, солнце, появившись, растопит его. Я принципиальный оптимист и вдруг... расхныкался. Ну довольно.
В письме к жене в те дни он писал:
"...Единственное, что у меня есть, это моя работа, но ведь она дает пока еще одни мученья и те волнения, которые переживаешь в эти 3 - 4 часа, смену разочарований... Такой она (живопись. - А. А.) мне кажется ненужной, таким старьем и хламом, что я просто стыжусь за нее... Я так люблю все это богатство цветов, но не могу их передать: в этом-то и трагизм всего".
Высокая и беспомощная мечта многих людей России о прекрасном наталкивалась на неподвижное и жесткое тело действительной жизни. Не находя прекрасного вокруг, художники в начале века искали его в искусстве, создавали полотна, которые давали иллюзию благополучия и воплощенной надежды. Поколение жаждало красоты.
Серов говорил: "Пишут все тяжелое. А я хочу отрадного!"
"Версали" Бенуа и "Маркизы" Сомова создавали иллюзию отрадного. Даже портреты своих современников (Блока, Кузьмина) Сомов делал как бы сквозь дымку воспоминаний.
Рерих тянулся к древней и таинственной истории.
Дягилев славил красоту и писал: "Творец должен любить красоту и лишь с ней одной должен вести беседу во время таинственного проявления своей божественной сущности".
И для Кустодиева, который еще не нашел своего стиля в живописи, это время было полно мучений и поисков.
Пари
Добужинский шел по набережной вдоль Адмиралтейства. У него было чисто выбритое лицо, строгий и четкий профиль римского патриция. Глаза скользили по стройным линиям силуэтов Петербургской набережной.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
