Все разом поглядели на него.
— Нам бы хотелось быть уверенными в дальнейшем — и я полагаю, что выражаю мнение большинства колонистов — повторяю, уверенными в том, что ни один пират, ни один дикарь не приблизится отныне к берегам нашего острова без нашего на то позволения.
Отец Шевийяр, сидевший рядом с настоятелем, поднялся, чтобы ответить колонисту:
— Сын мой, — сказал он елейным голосом, — есть разные пираты и флибустьеры, есть и разные дикари.
Рядом раздался голос. Это говорил колонист Пленвиль дю Кабре:
— Что означает это различие? — спросил он. — С каких это пор, святой отец, когда жизнь нашей семьи в опасности и все наше добро может быть отнято, а плоды нашего упорного труда могут быть превращены в пепел по вине некоторых нечестивцев, с каких это пор делается различие между мошенником, который грабит, насилует и убивает, и разбойником, который убивает, насилует наших женщин и дочерей, забирая все наше имущество? Есть ли на земле хоть один убийца, которого не накажет небо? Вас послушать, так можно в это поверить!
— Сын мой, — ответил отец Шевийяр все тем же елейным голосом, — есть пираты, совершающие преступления, о которых вы говорите, но есть также и французские флибустьеры, которым мы обязаны — я повторяю это вслед за капитаном Байярделем — не только нашей свободой, но и жизнью наших жен и дочерей! И когда я говорю это, я имею в виду капитана Лефора.
На мгновение он остановился, услышав ропот, и вновь заговорил, но уже более резким тоном, отчеканивая каждое слово:
— Можно не любить Лефора, можно считать его морским разбойником! Как служитель Церкви, я даже думаю, что он совершил немало грехов, я бы даже сказал смертных грехов! Но не забывайте, господа, что именно этот человек с горсточкой своих людей вырвал нас из когтей карибских дикарей, как справедливо сказал капитан Байярдель, в тот самый момент, когда эскадра английских кораблей, якобы шедшая нам на помощь, сразу же исчезла после выстрелов его пушек.
Голос церковнослужителя был слышен во всем салоне, и он обращался уже не к группе людей, а ко всем присутствующим. Его голос звучал словно под высокими сводами церкви, ширился, и каждый почувствовал дрожь в груди. Никто не промолвил ни слова.
— Кроме того, — снова заговорил отец Шевийяр, — я сказал, что есть разные дикари. Ведь наша религия учит прощать. Сегодня я видел собственными глазами с полсотни карибов на похоронах человека, который смог их понять и вести с ними переговоры по-человечески, уважая их достоинство, чтобы больше не повторялись кровавые побоища, свидетелями которых мы с вами были. Разве вы сочли дикарями тех, кто пришел бросить горсть земли на гроб человека, которого мы хоронили сегодня с должным почтением? Обдумывайте ваши слова, дети мои! Я предостерегаю вас от взаимной ненависти, от всякого рода клеветы и махинаций, которые могут иметь место на нашем острове после смерти его владыки, память которого мы чтим и всегда будем чтить. Не забывайте, что некоторые заинтересованы в том, чтобы посеять раздор в наших рядах! Мы объединимся вокруг человека, который станет преемником нашего генерала дю Парке, кто бы он ни был, ибо он будет назначен Высшим Советом, который назначен, в свою очередь, нашим усопшим, о котором мы все скорбим.
Решив, что он достаточно сказал, отец Шевийяр умолк и снова сел. Он, без сомнения, полагал, что все было окончено и что каждый вернется к начатому разговору.
Капитан Байярдель уже подходил к двери, когда вдруг услышал этот взволнованный голос, говорящий в защиту Лефора. Тогда он остановился, чтобы до конца дослушать речь. Теперь, как и Шевийяр, он полагал, что инцидент исчерпан.
Каково же было его удивление, когда он услышал слова колониста де Пленвилля:
— Прошу извинить меня, святой отец, но я не могу безоговорочно принять аргументы, выдвинутые вами. Есть дикари, которых мы можем принять в нашу среду, как например те, которые спустились сегодня с холмов, чтобы отдать последние почести нашему генералу. Но есть также между Басс-Пуэнтом и Кюль де Саком и англичане, решившие добраться до наших жилищ и перерезать наши семьи! Вы это знаете лучше, чем кто-либо другой! Что касается меня, то я твердо заявляю, что буду уничтожать их всех без разбору без малейшего угрызения совести!
Раздался одобрительный шепот, который он прервал еще более громким голосом:
— Что же до капитана Лефора, то мы все знаем, что он разбойник! В прошлом дезертир, которому генерал когда-то спас жизнь. А потом он стал убийцей, загубившим жизнь двадцати лучших колонистов нашего острова, заманив их в ловушку. Недовольный этим результатом, он вдобавок сделал все для того, чтобы многие из наших были приговорены к смертной казни, обвиненные им как участники заговора. Я знаю, что эти люди были в конце концов помилованы генералом, однако Лефор не имел к этому помилованию никакого отношения. А еще я хочу напомнить, что Лефор продался командору де Пуэнси, предварительно продав ему губернатора Ноэля Патокля де Туази. С этого самого дня он обзавелся кораблем, вооруженным самим де Пуэнси!
Конечно, капитан Байярдель не мог слушать дальше. Быстрый, как молния, он вытащил из ножен свою длинную рапиру и воскликнул громовым голосом:
— Пусть умрет наглец, посмевший произнести столь гнусную ложь!
Он резко оттолкнул капитана де Ля Гаренна и Лестибудуа де Ля Валле, которые тщетно пытались удержать его: рапира уже сверкала, словно молния, среди разноцветных мундиров.
Капитан Байярдель был не из тех, кто предает. Оказавшись перед колонистом Пленвиллем, он воскликнул тем же громовым голосом:
— Дайте оружие этому человеку! Пусть ему дадут оружие, тогда я смогу впихнуть назад в его глотку все те глупости, которые он изрек здесь в вашем присутствии!
Белый, как мел, Пленвилль отступил назад, ища выхода. Он знал, каким великолепным фехтовальщиком был капитан, и у него не было никакого желания сражаться с Байярделем.
— Шпагу! Шпагу этому презренному болтуну! — продолжал в исступлении кричать капитан, ища налившимися кровью глазами, у кого бы вытащить из-за пояса шпагу, чтобы бросить ее к ногам своего врага.
Ослепленный от гнева, не владея больше собой, он заметил шпагу майора Мерри Рулза. Одним прыжком он оказался рядом с майором и уже собирался схватить его рапиру, как вдруг с верхних ступеней лестницы раздался ровный, холодный и властный голос человека, хорошо владеющего собой. Даже если бы вдруг в этот момент заговорил сам покойный генерал, он бы не произвел такого впечатления.
— Что это за люди, желающие драться на шпагах в тот день, когда каждый должен предаться всей душой воспоминаниям и скорби? Кому пришло в голову сеять смуту в умах людей? Кто посмел забыть, что еще вчера генерал дю Парке правил здесь во имя счастья и процветания нашего острова, во имя справедливости? Кто посмел обвинить такого человека, как Ив Лефор, а также и других верных генералу дю Парке людей, которым он дарил свою дружбу?
