клыки льва или медведя.
А вот обратных примеров хватает. В немецком Эйнхорхёле 190 тыс. л. н. предки неандертальцев имели в качестве украшения львиную шкуру, судя по основанию когтя. В местонахождении Зигсдорф 48 тыс. л. н. неандертальцы зверски пронзили пещерного льва насквозь, причём как-то хитро – сзади, снизу и справа, вероятно, в прыжке, когда зверюга спасалась бегством. После несчастному царю зверей отрубили передние лапы, а на оставшихся костях скелета имеются следы разделки. Два больших когтя пещерного льва украшали мальчика, а один – девочку из Сунгиря во Владимирской области около 30 тыс. л. н.
Самые брутальные охотники на львов жили 22 тыс. л. н. в Воронежской области на стоянке Костёнки 4. Тут найдены не какие-то отдельные жалкие фаланги, а полсотни костей как минимум от трёх львов, причём очень больших. Большая часть костей – фрагменты челюстей и лап с когтями, причём сохранились они группами. Два черепа лежали друг на друге около очага в жилище, вероятно, один из них был частью шкуры на полу, а другой прикреплён над входом на перекрытии. Аналогично череп пещерного льва располагался у входа в жилище на стоянке Костёнки 8. Главной добычей костёнковцев по числу останков были зайцы, по массе – лошади и мамонты, а вот на львов они охотились, видимо, для развлечения. Могли себе позволить!
На фоне подвигов воронежских кроманьонцев испанские обитатели пещеры Ла Гарма выглядят дилетантами: 14,8 тыс. л. н. они добыли только одного хищника, от которого остались лишь девять когтей.
Удивительно, но львы до сих пор имеют культовый статус даже в тех странах, где они не водятся уже тысячи лет или вовсе никогда не водились. Достаточно посмотреть на европейские гербы или китайские статуи.
В этой схватке за звание царя зверей пещерный лев выиграл у человека, но так будет не всегда
Перкрокуты и гиены
На фоне медведей и кошек гиены Hyaenidae могут показаться не слишком суровыми чудищами, но это только до того момента, пока не увидишь их вблизи. И подавно страшнее они были в плиоцене и раннем плейстоцене, когда мы были в полтора раза меньше, а гиены – больше.
Первые гиены типа Protictitherium и Plioviverrops были мелкими мангустоподобными зверьками, но быстро отрастили длинные ноги и научились бегать, дав целый спектр родов и видов от сравнительно небольших Ictitherium и Hyaenictitherium до волкоподобных Hyaenictis и Chasmaporthetes. Апогея гиены достигли в миоцене и плиоцене, превратившись в Crocuta и Pachycrocuta: рекордные представители вида P. brevirostris достигали веса под сотню килограммов! Правда, как раз такие чудовищные твари были нашим предкам сравнительно безразличны, вернее, это мы были им неинтересны – нечего размениваться на всякую мелочь, когда саванна забита антилопами, буйволами, гиппарионами и носорогами. А вот среднеразмерные быстро бегающие Chasmaporthetes, способные загнать антилопу и наверняка охотившиеся стаями, запросто могли истребить целую семью австралопитеков или ранних людей.
Между прочим, не всяк гиена, кто выглядит как гиена. Миоцен среди прочих монстров породил перкрокут Percrocutidae – Dinocrocuta и Percrocuta. Перкрокутовые – ближние родственники виверр, почти полные копии гиен. Архаика перкрокут позволяет включать их в стеноплезиктид, специфика – выделять в собственное семейство, а сходство с гиенами – объединять с ними в ранге подсемейства. Эти звери широко распространились по Африке, Европе и Азии, где до конца плиоцена больше охотились, чем добывали падаль. Особенно ужасны были динокрокуты: с высокими лбами, короткими, почти бульдожьими мордами, толстыми клыками, мощнейшими заклыковыми зубами и медвежьим сложением. Судя по зажившей ране над глазом позднемиоценового китайского носорога Chilotherium wimani, динокрокуты активно нападали на очень больших зверей.
Гиены сыграли двойственную роль в нашей эволюции. С одной стороны, они – достаточно близкие аналоги псовых, чтобы составлять им мощную конкуренцию, при этом гиены в среднем крупнее (правда, они теплолюбивы, так что в ледниковые времена уступили псинам северные районы). Гиены раньше проникли в Африку и долго не пускали туда собак. Если бы они распространились в Африке в миоцене, мы, скорее всего, так никогда и не спустились бы на землю, не встали на две ноги, не стали бы есть мясо и не обрели разум. Слишком уж круты волки и чересчур похожи на нас нынешних, чтобы дать нам шанс в прошлом. Экологическая ниша уже была бы занята, мы не смогли бы в неё втиснуться. Но гиены оберегли нас. Гиен же в миоцене и плиоцене мы успешно избегали, так как были полудревесными, и не спорили с ними за добычу, так как были растительноядными.
С другой стороны, гиены оказались конкурентами и нам, когда мы начали охотиться и подбирать объедки за львами. Длительная эволюция на общих с гиенами территориях и растительноядное прошлое позволили нам славировать и не стать их полными аналогами: они – ночные, мы – дневные; они едят чуть больше падали, мы – больше фруктов и корней; они – злее, мы – умнее; они – зубастые, мы – палкастые. Но всё же, как бы мы ни отличались от гиен, основной шанс у нас появился с исчезновением или, по крайней мере, сокращением численности самых одиозных африканских родов – Pachycrocuta и Chasmaporthetes. Кстати, как и в случае с саблезубыми, гигантские гиены в Африке вымерли синхронно с превращением австралопитеков в людей, заметно раньше, чем в Европе и Азии, где они дожили до времён синантопов.
Зато, когда экологическое давление гиен снизилось до минимума на границе плиоцена и плейстоцена, мы получили отличный шанс стать охотниками-собирателями – немножко хищниками, а немножко и падальщиками. А когда мы достигли стадии Homo ergaster – «человека работающего» – уже не с убогими галечными чопперами, а нормальными ашельскими рубилами и кливерами, то гиены сместились с позиции ночного ужаса в положение попрошайки на границе стойбища, всё ещё опасной для детей, но скорее докучливой, чем страшной.
Homo ergaster, в отличие от эогоминин H. rudolfensis и H. habilis, были уже эугомининами, то есть не «ранними», а «истинными» людьми. Их мозг уже надёжно устаканился на «мозговом рубиконе», а главное – пропорции тела стали современными. Ноги вытянулись, мы стали способны преодолевать огромные открытые пространства. Неспроста впервые люди выходили из Африки ещё во времена H. rudolfensis, но совсем недалеко, максимум до Кавказа, а массовое и далёкое расселение – аж до Явы – совершилось уже на стадии следующего за эргастерами вида – H. erectus, мозг которого, кстати, дошёл до средней массы в килограмм.
В последующие средне- и позднеплейстоценовые времена люди пересекались преимущественно с пещерными гиенами Crocuta crocuta
