Читаем без скачивания Искушение Данте - Джулио Леони

— Ну да… Конечно… Наверняка из-за нее. Обычно убивают из-за того, что уже произошло, или для того, чтобы что-то не произошло. Убийство порождено внутренней сущностью жертвы, а что выражает внутреннюю сущность художника лучше его произведений?

Они с Августино дошли до лоджий рынка. Философ остановился у фонтана в форме волчьей головы. Данте почувствовал, что его опять начинает трясти лихорадка, и тоже выпил глоток теплой воды.

— Думаю, вы правы, — сказал Августино. — Наверное, Амброджо допустил ошибку, пожелав изменить первоначальный проект.

— Значит, не вы — управляющие будущим университетом — заказали ему мозаику на этот сюжет? — спросил Данте, вытирая рукавом губы.

Августино вновь усмехнулся. В каких-то своих целях он выдавал Данте важную информацию по капле.

— Да нет. Конечно, мы. Но наш первоначальный замысел был совсем другим. Я даже видел эскиз, который сделал на стене углем один из учеников Чимабуэ. Мы хотели видеть триумф флоры и фауны. Своего рода древо жизни наподобие замечательного изображения в базилике города Отранто.

— И что потом произошло?

— Мастер добился разрешения самостоятельно избрать иной сюжет мозаики, утверждая, что не сможет соперничать с предложенным ему великим образцом.

— И вы ему не поверили?

— У меня сложилось впечатление, что мастер Амброджо считал, что ему нет равных в его искусстве. Порой он доходил чуть ли не до богохульства, утверждая, что сделает церковь Сан Джуда центром мира. Так что он наверняка изменил сюжет по каким-то другим причинам.

Данте задумался, теребя себе пояс.

Что же в малоизвестном эпизоде с Навуходоносором так поразило художника, что тот изменил свои замыслы, рискуя поссориться с заказчиками?! Кроме того, если Августино верно оценил способности Амброджо, почему тот упустил прекрасную возможность прославиться еще больше, превзойдя одно из прекраснейших произведений искусства христианского мира? Что же хотел сказать мастер Амброджо гигантской фигурой старца?

Ответить на эти вопросы мог бы только убитый художник.

Августино думал о том же, что и Данте.

— Хорошо бы расспросить мертвеца, — внезапно проговорил философ.

— Вы думаете, это возможно?

Философ не ответил, словно не решаясь рассуждать на эту щекотливую тему, но явно не желал оставлять поэта в покое:

— Но ведь вы наверняка пытаетесь проникнуть в тайные уголки души убитого художника?

— Разговор с мертвецами — это кропотливое изучение следов, оставленных ими в нашем мире, мессир Августино. Они многое могут рассказать человеку, идущему по ним под руководством знаний и добродетели.

— Думаю, вы правы, но будьте осторожны. Ведь многие пытаются вступить в беззвучный разговор с мертвецами с совсем иными целями. Встреча с такими людьми смертельно опасна. Они считают, что гораздо проще призвать мертвецов в наш мир с помощью волшебства.

— Призвать мертвецов с того света? Но ведь стремиться к этому можно только с помощью черной магии!

Августино пожал плечами и промолчал.

— Вы думаете, что души мертвецов можно вынудить разговаривать с живыми? Вы сами умеете это делать или знаете тех, кто умеет? — наугад спросил не желавший успокаиваться Данте.

Августино побледнел и вперил взгляд во что-то за спиной поэта, словно там возник призрак. Данте даже оглянулся, думая, что их подслушивают, но увидел лишь опустевшую площадь. Казалось, жители покинули пораженный чумой город.

А может, царство мертвых ничем не отличается от этой грязной площади?!

По мнению Данте, сам Августино теперь очень напоминал мертвеца. Поэту пришлось подавить желание прикоснуться к нему, чтобы убедиться в том, что перед ним не призрак.

— Думайте, что говорите, — прошептал философ, указывая пальцем на процессию монахов, появившихся из-за угла виа дельи Аччайуоли. — Мы в землях святой католической церкви!

— Значит, в землях святой католической церкви не занимаются черной магией? — усмехнулся Данте.

— Еще как занимаются!

— Даже посвятившие себя служению Господу?

— Брат Франциск насчитал в консистории больше демонов, чем в преисподней!

— А как насчет Третьего Неба?

Августино не ответил, запахнул полы хитона, спасаясь от неожиданного порыва влажного ветра, поднявшего облако пыли на площади, и закрыл лицо покрывалом.

— Tibi benedicat Dominus, брат мой. Да благословит тебя Господь! Мы поговорим об этом, когда вы вернетесь к нам на Третье Небо.

Кивнув поэту, философ поспешно удалился.

Данте продолжил свой путь. На улице шумели и кричали, но Данте ничего не слышал, обдумывая слова Августино, его туманные намеки и обвинение в гордыне, брошенное мертвому художнику.

Но ведь и сам Данте почти ничего не знал о мастере Амброджо, кроме того, что тот был великим мастером. Кому было знать его, как не человеку из его же круга?!

Внезапно Данте вспомнил лошадиное лицо Якопо Торрити. Кажется, только он знал убитого художника еще до того, как тот приехал во Флоренцию.

Якопо работал на строительстве большого нового собора перед баптистерием[7].

Данте быстро прошел по узкому проходу между палатками торговцев чулками на виа дельи Кальцайуоли и вышел на площадь Сан Джованни.

Земля на протяжении двухсот с лишним локтей — от врат баптистерия до старых римских стен — была выровнена. Там возвышались мощные несущие конструкции нового собора, разделенные на три нефа высокими прямоугольными колоннами. Стены по сторонам были построены до уровня окон, а возле трансепта[8] была уже почти закончена апсида с тремя нишами. Великий Арнольфо установил там опоры огромного купола, которому предстояло венчать собой самую большую церковь христианского мира.

Поэт прошел на стройку, увертываясь от тачек и спускавшихся сверху канатов. Внутри собора, на месте будущей дароносицы, в центре огромного кирпичного восьмиугольника будущего купола стояли длинные деревянные столы на козлах. Данте издали узнал архитектора, склонившегося над разложенными на столах чертежами.

Данте незаметно подошел к нему со спины и некоторое время с восхищением молча следил за тем, как Якопо несколькими мастерскими штрихами нарисовал мелом деталь арки, что-то объясняя стоявшему рядом с ним мастеру. Идеальный круг барабана будущего купола у них над головами казался всевидящим божьим оком, следившим за тем, чтобы человеческая гордыня не подвигла людей на строительство новой вавилонской башни.

Архитектор повернул голову и заметил Данте. Сначала он выглядел недовольным появлением поэта, но потом улыбнулся одними губами и поднялся.

— Мессир Алигьери, мы польщены тем, что флорентийский приор посетил нашу маленькую стройку. К сожалению, мастера Арнольфо сегодня нет. Полагаю, вы пришли, чтобы осведомиться о ходе работ?

— Нет. Я пришел к вам. Хотя и не могу удержаться от того, чтобы выразить восхищение невероятным мастерством, которое проявляете здесь вы и Арнольфо.

— Ко мне? — спросил с озабоченным видом Якопо, не обращая внимания на похвалу.

— Да, к вам. Я хотел кое-что узнать об убитом художнике. Думаю, вы знали его лучше других.

Якопо пожал плечами:

— Ну да. Мы с мастером Амброджо общались. Хотя он и принадлежал к особой корпорации, члены которой предпочитают не иметь дела с посторонними. Однако в Риме мы часто работали рука об руку. Впрочем, должен сказать, что мы не были друзьями. Кроме того, мы недолго работали вместе. В один прекрасный день Амброджо бросил работу и уехал. Приехав сюда с Арнольфо, я не ожидал застать здесь Амброджо.

— А как вы считаете, мастер Якопо, — спросил Данте, не спуская глаз с архитектора, — мастеру Амброджо действительно не было равных в Италии в искусстве мозаики?

Архитектор ответил на сразу.

— Амброджо был большим мастером своего дела. Сам Бонифаций поручил ему украсить мозаикой стены вокруг своего надгробия в храме Святого Петра, — равнодушным тоном сообщил он поэту.

— Но вам, кажется, не по душе его стиль?

— Время не стоит на месте, мессир Данте. Из Франции к нам пришел новый стиль, а мастер Амброджо по-прежнему работал на византийский манер, упорно повторяя одни и те же застывшие формы. Его манера прославляла величие государей, но вряд ли была созвучна нашему времени, когда народ решительно заявил о себе. Но вы же сами видели его мозаику в церкви и наверняка заметили, какая она суровая и величественная.

— Да, я видел эту мозаику… Мне сказали, что первоначально она должна была изображать нечто совсем другое — древо жизни, аллегорию Творения. Вы не знаете, почему мастер Амброджо вдруг взялся за другой сюжет?

— Не знаю. Может, он и не начинал работать над древом. Поначалу он долго кружил по храму, в глубокой задумчивости…