Расчистив поверхностный слой, мы стали докапываться руками до следующего пласта. Здесь изделия были словно вмазаны в цемент; сколько ни дергай амфору за ручки, все напрасно, либо сдашься, выбившись из сил, либо сломаешь сосуд. Нужно было сперва удалить отложения, которые накопились между кувшинами. Только через месяц после начала работ мы придумали действенный способ. К мощному насосу присоединили гибкий металлический рукав длиной двести футов, диаметром пять дюймов; с ним был связан воздушный шланг, конец которого входил снизу в рукав. Струя сжатого воздуха с ревом мчалась вверх, увлекая с собой все, что могло пройти через горловину рукава.
Надо было с учетом глубины точно рассчитать диаметр и жесткость трубопровода, количество воздуха для «подводного пылесоса». Мы приобрели компрессор производительностью 4 тысячи кубофутов сжатого воздуха в час, способный поднять на поверхность 400–500 кубофутов материала. Такой «земснаряд» буквально вгрызается в дно. Глотает ил, песок, раковины, черепки, рыб, камни с кулак и больше. Если вы зазеваетесь, прижметесь к рукаву, он высосет из вас кровь.
Наверху ревущий «пылесос» извергал захваченный материал в металлическое сито, и археологи изучали «высевки» — скрепленные дубовыми штифтами куски дерева, железные и медные гвозди, блестящие десятидюймовые бронзовые нагели, испещренные зигзагами медных заклепок фрагменты помятой свинцовой обшивки, а также рыболовные крючки и грузила поздних времен. Однажды мы увидели в сите бронзовое кольцо; я назвал его «капитанским» и несколько дней носил на пальце, прежде чем отдать Бенуа. Теперь мы могли быть уверены, что даже самые мелкие предметы не ускользнут от нас.
На палубе все привыкли к названию «подводный пылесос». Но для того, кто держал рабочий конец рукава, он скорее был взбесившимся лохнесским чудовищем. Работа была трудная, увлекательная и опасная.
Пловцы по двое сходили в воду по водолазному трапу и погружались вниз головой в голубую толщу, часто продувая уши. На глубине ста футов уже видно внизу корабль и свернутый в кольцо рукав, который словно притаился для броска на жертву. Первый пловец брался за обе рукоятки латунного наконечника и подавал его туда, где предстояло работать. Трубопровод был тяжелый, гнулся с трудом, мы нарочно избрали большой диаметр и жесткость, соответствующую нашим требованиям к производительности снаряда. Убедившись, что второй пловец не стоит перед горловиной, оператор включал сжатый воздух, и начиналась скачка. Труба дергалась, словно шея дикого мустанга. Мало укротить его, надо еще и накормить… Пожирая песок и ил, рукав на глазах изменял топографию дна.
Но чаще всего наконечник упирался в твердую выпуклость амфоры, ведь «курган» представлял собой сплошную глыбу керамики. Тогда мы осторожно погружали конец рукава в ил между амфорами и очищали изящные кувшины — так в руках вдохновенного мастера глина сама принимает нужную форму. Увы, эти творческие мгновения длились недолго; наконечник поминутно давился чересчур крупными кусками — то попадется большой черепок, то конкреция. Так присосет, что не оторвешь. Приходилось разбивать кусок молотком, но чаще всего мы просто выключали воздух. Перекроешь шланг — и сразу поток материала затормаживается, камешки медленно оседают вниз, рев смолкает, слышно только, как стучат, катясь обратно, черепки. Рукав смущенно рыгал, и конец его становился совсем тяжелым. Наконец «кость» выскакивала из горловины.
Раз очередная двойка поднялась на поверхность в подозрительно веселом настроении — ни дать ни взять напроказившие школьники. Сито уличило их, в нем лежали тысячи мелких черепков изделий, которые были только что разбиты. Лальман опустил руки в сито и вскрикнул — из груды черепков он извлек чудесный кампанийский кубок для вина. Хрупкое изделие все вынесло — долгое плавание, столкновение судна с островом, толчки о дно, удары падающих сверху камней и молотка подводного пловца, даже путь вверх по рукаву. Но другие кубки пали жертвой нашей неосторожности. Мы не предусмотрели, что мелкие изделия, которые проходили в горловину, были обречены на гибель в трубопроводе, и только случайно уцелевший образец открыл вам глаза. Впрочем, можно ли упрекать пловцов? Накануне, борясь с рукавом, я сам испытал глубинное опьянение.
Этот случай заставил нас пересмотреть наши планы. Мы уже гнали, что придется поднять тысячи тонн отложений, не ото нас не пугало: рукав работал отлично. II бот оказалось', что трубопровод сводит на нет старания аквалангистов, уничтожая, может быть, самые важные находки. Как же быть? Продолжать по-прежнему, не считаясь с потерями, лишь бы уложиться в график пли же сбавить темп, работать с предельной щепетильностью, чтобы сберечь топкие кампанийские изделия? Мы решили не торопиться, делать дело как следует, пусть ото будет сопряжено с большими расходами и продлит наши страдания. Так и сказали всем подводным пловцам.
Работа предстояла огромная, даже страшно подумать, но нас окрыляло то, что удалось выяснить уже в самом начале раскопок. Древний корабль вез амфоры двух видов. В верхнем пласте мы находили более стройные кувшины, ото был палубный груз. (Сходные сосуды подняли со дна моря у Альбенги и Антеора, их Бенуа относил к «Манга Грециа», периоду греческой культуры в Италии.) На с беде длинного горлышка помещались выдавленная в глине метка SES вместе с изображением трезубца или якоря.
С одной стороны судна, у самого края «кургана», мы нашли второй из двух преобладавших типов — пузатые кувшины с коротким горлышком и очень красивыми ручками. Они были сделаны более искусно, обличая греческое влияние, если не происхождение. «Греческие» амфоры, видимо, стояли в трюмах под удлиненными «римскими»; высыпались наружу, когда развалилась деревянная обшивка правого борта.
Вдоль гребня «кургана» кучками лежали мелкие предметы, которые были размещены между горлышками амфор. Перейдя на более осторожный способ сбора, мы подняли сотни изделий сорока различных видов: киликсы — кубки для питья с двойными ручками, миски и чаши разной величины, тарелки и блюда, в том числе для рыбы, с желобом посредине для соуса, флаконы для духов, горшочки для мазей и румян, чудесные миниатюрные амфоры, в которые древние собирали человеческие слезы. Вся посуда была выполнена в одном стиле, напоминающем современный лиможский обеденный сервиз. Глубже нам стали попадаться изделия с пятнами черного лака, с цветочным пли лиственным узором на дне. Лальман мечтал о неповрежденной чернолаковой кампанийской посуде. Дюма намазал черной ваксой облупившуюся чашу и подбросил ему.
— Она! — восторженно вскричал ученый, схватил чашу и… испачкал руки ваксой.
