А профессор тем временем шептал:
- Речь. Челове. Ческая. Состо. Ит. Из. Слов. Поня. Тных. Перево. Димых. Ил. И. Подда.
Ющи. Хся. Р. Асш. Ифро. Вке. Всё. Что. Не. Подда. Ётся. Поним. Анию. От. Де. Льно. И. Ли.
В. Сочета. Нии. Явля. Ется. Слове. Сьем. Цар. Апов. Эт. О. Ка. К. Бы. Изнан. Ка. Яз. Ыка.
Про. Стран. Ст. Во. Безъ. Язычь. Я. За. Лун. Ная. Стр. Ана. Чу. Дов. Ищ.
Федотов жил на третьем этаже. Но с внешней стороны кто-то внимательно за ним
наблюдал. Вытянутая морда сливалась с ночной темнотой.
Различив однажды в воздухе Петербурга словесье царапов, Федотов долгое время не мог
думать ни о чём другом. Пока не узнал о «Русском инвалиде». Эти два события – появление
загадочных трещин и царствование в столице одной-единственной газеты – по-видимому,
были как-то связаны. В своих домыслах Федотов зашёл далеко. Это именно царапы
исподтиха тихо-тихо вдохновили типографских рабочих на забастовки и царапы же украдкой
руководили выпуском газеты «Русский инвалид». Очевидно. Профессор также не
сомневался, что во всей России теперь будет выходить только эта газета. До скончания
веков. О существовании царапов знал, похоже, один лишь он – Федотов. И, значит, как раз
ему надлежало помешать их планам. Профессор быстро сообразил. Надо изменить название
газеты. Ведь в этом вся соль. Царапы хотят обезволить народ и таким образом обрести над
ним власть. Проникнуть во всех людей. Жить в них паразитами. Лично против царапов
профессор, конечно, ничего не имел. Но он боялся, что с их воцарением все люди просто
перестанут друг друга понимать. А ведь это стало бы началом конца.
От профессора требовалось хлопотать. Но он с юных лет был стеснительным человеком.
Болезненно стеснительным. Просить Федотов так и не научился. Сама мысль, что надо
обращаться к кому-то за помощью, даже по мелкому поводу, погружала его в состояние
паники. Сердце тут же забивалось куда-то в угол и дрожало там левреткой. Ладони потели.
Он весь потел. Его обуревало чувство неудобства. Боязнь кого-то потревожить, вызвать чьё-
то недовольство. А сделав так пугавший его шаг, Пётр Георгиевич всегда и неизбежно
превращался в жалкое, лебезящее существо – не будучи таким на самом деле. И всегда после
себя ел. Нещадно.
Тогда в редакции «Русского инвалида» он был купальщиком на кромке проруби. Два дня
убеждал себя просто объявиться на Литейном. Полчаса ходил около здания редакции, никак
не решаясь зайти. Едва подавил приступ рвоты перед тем, как открыть дверь в кабинет.
Профессор всё-таки прыгнул в ледяную воду. Но ему это стоило невероятных, почти
физических мучений. Звонников не знал.
Сейчас, если он действительно хотел спасать державу, надо было выйти в город и снова
просить. Федотов раскачивался с 28 февраля по 2 марта. Звероподобные люди, захватившие
его квартиру, не обращали на старика ни малейшего внимания. 1 марта они изнасиловали
Катю. Профессор, увлечённый анализом и попытками классификации царапов, ничего не
услышал. Он вообще не замечал, что в доме хозяйничает кто-то ещё. Сидел безвылазно в
спальне и даже забыл переодеваться. О происходящем в городе не знал. И не задумывался.
2 марта Петр Георгиевич убедил себя зайти хотя бы к соседу по дому – артисту Юрьеву, с
которым водил знакомство. Тот мог помочь в борьбе с царапами. Он принял профессора в
комнате, до отказа заставленной угрожающего вида лавровыми венками и громадными
цветочными корзинами. В нос бил сильный запах увядания.
- Я юбилей справлял в Александринском 25 февраля, - подавленно оправдался Юрий
Михайлович. – Это подношения. Очень мило, да? Было… Потребовались две машины и один
извозчик, чтобы всё перевезти, представляете? И вот уже сгнило и бесполезно. За это время
39
столько всего произошло, я даже забыл приказать здесь убраться. Простите… А знаете, мы
когда 25-го домой возвращались, на улицах электричество не горело. Так темно было.
Пустынно. Зловеще тихо. И тут я с цветочками еду… Вот и сейчас как в склепе.
Федотов кивал, потел и совершенно не знал, как подступиться к волновавшей его теме.
- Да вы присаживайтесь, Пётр Георгиевич! Мы, наверное, несколько месяцев не
виделись, да? Рад знать, что вы живы-здоровы. Тоже дома отсиживались?
-
Я…
- Дико, это все дикость просто! У меня ни днём, ни ночью не прекращаются обыски –
говорят, что Протопопов рассадил по чердакам городовых с пулемётами, и теперь их ищут.
У меня ведь верхний этаж, а прямо над квартирой – чердачные окна. Сегодня всем и всюду
мерещатся эти пулемёты, хотя никто их так и не видел. Вы видели? А я, представляете, все
последние дни провёл в проходном коридоре. Там нет окон – вдруг, чего доброго, шальная
пуля залетит. Дикость, дикость.
Актёр запустил руку в волосы, спадавшие короткими локонами ему на лоб, и
пригорюнился. Немного помолчали.
-
Подумать только, - снова заговорил Юрьев, не глядя на профессора. – Мы так
увлеклись работой над «Маскарадом», что чуть было не проглядели революцию!
Федотов решительно его не понимал.
- Неизвестно ещё, о чем больше распускали слухов в феврале – о народных волнениях
или о нашем спектакле. И вы знаете, что любопытно, несмотря на все заграждения в городе –
я и сам еле добрался до театра – но зрительный зал всё равно оказался переполненным! Даже
в царских ложах, к моему удивлению, были великие князья.
- Как вы всё углядели? – вставил профессор.
- Ах, «Маскарад» 25-го игрался при освещённом зале… Я, помню, услышал после
спектакля глухие выстрелы где-то в отдалении. Ещё до юбилейного торжества. Так
удивился… Мне затем поведали, что выстрелы слышались в течении всего спектакля. Там
стреляют, а тут – восторженно аплодируют. А мне-то казалось, что внимание зала приковано
только к моей игре! Вы знаете, я полностью был погружён в происходящее на сцене и
совершенно не отдавал себе отчета в происходящем… И так странно – в Петербурге
совершаются первые революционные выступления, а высшее общество, тем временем,
смотрит «Маскарад». Большинство во фраках, дамы в вечерних туалетах… Я помню, что на
юбилейном праздновании, а значит и на самом спектакле, присутствовала вся труппа
Александринского театра, также представители всех театров столицы, крупные художники,
литераторы, научные деятели, я не говорю уже о знати. Чувствуете? Город трещит по швам,
и в эту отчаянно важную историческую минуту столичный бомонд, ученые умы, творческая
братия – все собираются в одном месте и делают вид, будто ничего странного не происходит.
Я не слишком много на себя беру?
-
Мне…
- Слава ещё Богу, что в театр не ворвались какие-нибудь вооруженные бандиты и всех
нас там не перестреляли! И тут я такой на сцене: глубоко в образе и с крашеными бровями…
На юбилейном вечере тоже анекдот вышел. Представьте, Карпов, главный режиссёр
Александринского театра, подает мне подарок от его императорского величества государя
императора, такой футляр с золотым портсигаром, украшенным бриллиантовым орлом –
прелесть. Сразу после этого на короткое время наступила тишина, и где-то совсем рядом с
театром раздался громкий выстрел. А мы все в театре умиляемся, улыбаемся. Так чудн о…
-
Поздравляю, - брякнул Федотов невпопад, имея в виду творческий юбилей соседа.
- Чудно, ведь правда же? – тот его не расслышал. – Пётр Георгиевич, позвольте, я на
минутку…
Актёр зачем-то вышел, а профессор остался один в окружении разлагающихся букетов.
Если бы не их запах, Юрьев непременно почувствовал бы, что его гость несколько дней не
мылся и не менял бельё. Сейчас Федотов лихорадочно измышлял, как перетянуть
40
влиятельного знакомого на свою сторону в борьбе с царапами. Не находя места рукам, он
взял иллюстрированный журнал, лежавший на столе. И к своему удивлению тут же
обнаружил вложенную между страниц фотокарточку государя. «Ники» – гласила подпись на
ней.
Вернулся Юрьев.
-
Это, наверное, вам, - смущенно сказал профессор, протягивая ему фотографию.
-
Да неужели?
Но любопытство Юрия Михайловича тут же и завяло.
-
Ники… гм-гм, - без того изогнутые брови артиста легли штормовой волной. – То есть
государь император сам просил вас передать мне этот портрет?
- Нет-нет, - поспешил объяснить Федотов. – Я вот тут нашёл.
- Гм-гм… А! Так это, по-видимому, Кшесинская забыла. Я вам рассказывал? Её дворец
