— Не боись, свои! — крикнул Островский. — От какой премудрости удрали?
— От оптических приборов, — отвечает юнкер третьего отделения Флейшер. — Разведка донесла, что капитан Колтунов в хорошем настроении, а если так, он пересчитывать людей в аудитории не станет.
— А вы что, в преферанс режетесь?
— Заложили пульку, чтобы убить время, хорошо идет на лоне природы! Только вот Васька Смирнов103 играет как сапожник, все настроение портит.
— Вали с больной головы на здоровую, — огрызается Смирнов. — Кто только что остался без двух на верной игре? Кстати, я и играть не хочу, мне надо постирать гимнастерку. Мишка, может, ты за меня сядешь?
— Да ну его к лешему, ваш преферанс! В такую погоду и думать лень. Я намерен прежде всего поваляться спокойно на травке, а потом полезу в воду.
— А вон еще кто-то идет, — указывает Липкин на две приближающиеся фигуры. — Никак Тихонов104 и Поликарпович105.
— Добро пожаловать, — приветствуют их. — Только вас тут и не хватало!
— Тихонов, хочешь вместо меня в преферанс? — предлагает Смирнов.
— Не могу, я обещал Поликарповичу позаниматься с ним здесь теорией артиллерии. Пахиопуло, Липкин, и вам полезно послушать!
— Иди ты в трещину! — обижается Липкин. — От Безака удрали, чтобы твою лекцию слушать!
— Ну, дело хозяйское. Вспомнишь меня, когда получишь кол на репетиции, — говорит Тихонов.
Он и Поликарпович усаживаются под деревом и разворачивают записки по артиллерии. Через некоторое время оттуда доносятся голоса:
— Да я же вчера тебе все это разжевал и втемяшил! Неужели за одну ночь забыл?
— Забыл, — признается Поликарпович; думающий о том, как хорошо было бы сейчас снова очутиться в отцовском поместье и выкупаться не в этой луже, а в родном Днепре. Черта ли тут сосредоточишься на этих формулах!
— Ну, слушай, дубина, — как сквозь сон доносится до его сознания голос Тихонова — я объясню еще раз, но будь внимателен. Поликарпович тяжело вздыхает и на минуту превращается в олицетворенное внимание.
— Фу, дьяволы, отравили всю красоту дня своей математикой, — негодующе говорит Феоктистов, приподнявшись на локте. — Ребята, кто в зубаря?
В желающих нет недостатка, но сначала решено выкупаться. Раздевшись, все лезут в заводь, под ругань Смирнова, который усадил за карты Крылова и стирает тут свою рубаху.
— Что за хамство, всю воду мне замутили! — возмущается он.
— Ничего, Васька, подождешь, пока она отстоится, тебе не к спеху, — успокаивает его юнкер Кашкадамов106.
— А тебе куда спешить с твоим купанием?
— Как куда? А Тита Васильевича изводить.
Тит Васильевич Письменный107, здоровый как буйвол и нелюдимый юнкер, лежит поодаль с книгой в руках. Извести приставаниями Тита и довести его до бешенства было любимым занятием юнкеров третьего отделения, а Кашкадамова в частности.
Поплескавшись в воде, вся компания “зубаристов” вылезает на берег и усаживается в кружок. Липкин открывает большой перочинный нож и ловко подбрасывает его в воздух. Игра заключается в том, что все по очереди кидают его различными способами, с расчетом, чтобы, падая, он воткнулся в землю. По окончании партии в мягкую почву забивается небольшой колышек, причем каждый игрок имеет право два раза ударить по его верхушке рукояткой ножа. Проигравший должен выдернуть его зубами, без помощи рук.
Первую партию проиграл Борис Островский. Играющих было много, и колышек ему забили так, что он ушел в землю весь целиком.
— Ах, черти! Да тут же и ухватиться не за что!
— А ты используй дар природы, она тебя не зря таким носярой снабдила! Расковыряй им землю вокруг, вот и ухватишься.
После долгой возни и ругани Борис убеждается, что иного не придумаешь, и следует полученному совету. Зрители катаются по траве от смеха, глядя, как он длинным носом проворно подкапывает колышек. Наконец он выдернут, Островский бежит к воде мыть перепачканную физиономию, и игра возобновляется.
— Ты, Крылов, оказывается, еще хуже Васьки играешь, — доносится из-под соседнего дерева голос Флейшера108. — Я тебе вышел последнюю пику и жду ответа, чтобы крыть козырем, а ты знай черву засмаливаешь!
— А что мне родить было пику, если ее у меня нет?
— Тогда ходил бы трефу, ишак! А ты предпочел ему короля червей отыграть!
— Тит Васильевич! — кричит Письменному Кашкадамов, примостившись из благоразумия на другом берегу речки. — Так ты, значит, по гражданскому Тит, а по церковному как?
— Пошел ты к чертовой матери! — огрызается Тит, постепенно накаляясь.
Так проходит час. После “оптических приборов” — лекции капитана Колтунова109 — из казармы приходят еще несколько юнкеров.
— Ну как, Колтунище никого не засыпал? — спрашивают у них.
— Какое там! Даже не посмотрел, сколько народу в аудитории. Все в окно поглядывал и вздыхал, видно, сам бы не прочь в разъезд, да чины не пускают.
Пополнение быстро распределяется по группам. На лужайке теперь человек пятнадцать, большинство без рубах, а некоторые и вовсе голые. Опасности никто не ожидает — начальство сюда не заглядывает, поэтому дозорного не выставили и никаких мер предосторожности не приняли. Общее внимание сосредоточено на зубаре — там над очередным колышком трудится теперь Липкин, вздернутый нос которого для подкапывания мало пригоден, и публика рвет животы от хохота, глядя, как он им пашет землю вокруг кола.
— Драпай, братва, Колтунов! — раздается вдруг сдавленный крик Кашкадамова.
Большинство не трогается с места, полагая, что это шутка. Некоторые вскакивают и озираются, и только самые стреляные воробьи не теряя мгновения бросаются в кусты. Через две-три секунды замешкавшиеся понимают, что бежать уже поздно: Колтунова заметили только тогда, когда он входил на поляну. Теперь, опустив голову и ни на кого не глядя, он медленным шагом брел мимо толпы растерявшихся юнкеров.
— Встать! Смирно! — скомандовал Феоктистов, окончательно обалдевший от неожиданности.
— Ты бы еще с рапортом подошел! — шепнул ему Пахиопуло.
На Колтунова команда не произвела никакого впечатления. Пройдя через лужайку с таким видом, словно пересекал самую безлюдную часть Сахары, он все так же медленно пошел дальше, по берегу речки.
Ничего не понимая, мы с недоумением переглядывались. Капитан Колтунов был помощником инспектора классов, следовательно, наш проступок — бегство с лекций — касался его в большей степени, чем кого-либо иного из начальства.
— Черт возьми, что же теперь делать? Докладывать курсовым офицерам, что мы поймались, или нет?
— Конечно, не докладывать! — горячо говорит Кашкадамов. — Человек определенно дал понять, что он ничего не хотел ни видеть, ни слышать!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
