«Угу. — Мой друг опустил глаза. — Бывают четвёрки… А на диктанте, смотришь, и проклятая тройка иногда выскочит…»
Владимир Ильич нахмурился:
«Ай-я-яй… Это плохо, ребятки! Прежде чем знать чей-то иноземный язык, надо наидоскональнейше владеть своим родным… Тот, на котором с вами говорит мама, на котором бабушка пела ещё в детстве песни… Без этого, друзья мои, нельзя стать настоящим человеком… Это вы запомните! Кем бы вы потом ни были, какие бы науки ни осваивали, но родной язык, ребятки, прежде всего!»
«Мы вам обещаем, Владимир Ильич, что и по родному языку у нас будут только пятёрки. Чтобы мама улыбалась…» — проговорили мы в один голос с Лёнчиком.
«Вот так… Это мне нравится… Ну, желаю вам успехов…» И Владимир Ильич мне и Лёнчику пожал руку и быстро-быстро пошёл куда-то вверх по ступенькам…
ЖАР-ПТИЦЫ
После поездки в Москву вокруг дедушки на заводе объединилась целая бригада таких, как и он, энтузиастов, которые привыкли что-то конструировать, изобретать. Всех их заинтересовала идея курантов, и они после смены собирались в дедушкиной комнатке в цехе.
А работы было много. Наипервейшая необходимость — рабочие чертежи, и несколько молодых инженеров вместе с дядькой Романом и дядькой Прокопом взялись за них. Они вечерами подолгу сидели в конструкторском бюро над чертёжными досками. Мы с Лёнчиком иногда умудрялись прошмыгнуть туда, и в этом нас выручала дружба с дядькой Романом и дядькой Прокопом. Дядька Прокоп говорил:
— Ну, хвостики… — в последнее время он нас так величал, — заходите. Только договоримся об одном — не ме-шать!..
— Да мы ни гугу… — обещал Лёнчик, садясь на стульчик.
Но не проходило и минуты, как он неслышно проскальзывал меж чертёжными досками, с любопытством заглядывал в каждую. Да и дядька Прокоп недолго оставался серьёзным. Орудуя линейкой, циркулем и рейсфедером, колдуя над ватманом, он сперва начинал бормотать какие-то стихи. Потом, откинувшись на спинку стула и приглядываясь к прочерченной линии, уже напевал громче.
Самой любимой его песней была детская — «Сидит Роман на припечке». Подёргивая в такт песни плечами, он тянул:
Сидит Роман на припечке,Держит кота на ниточке.Котик зубки навострилИ Романа укусил.— А брысь, а брысь, кот-пострел,Ты Роману надоел!
(Перевод Валентины Болдыревой.)
А однажды начал импровизировать, по привычке подтрунивая над своим другом Романом и над самим собой:
Ты Роману надоел,У него по горло дел!Утром — смена у станка,После — циркуль и доска…Из-за тех курантиковТут не до романтики.
Все, кто был в конструкторском бюро, громко захохотали. А он, подбодрённый своим минутным успехом, встряхивая золотыми колечками волос и поводя артистично плечами, продолжал:
Прощайте танцы, бокс и клуб —Роман, известно, однолюб:Он две руки и сердца пылЛишь вам, куранты, посвятил!Роман, тесна тебе шлея —Вина же в этом не моя!..…Котик зубки разжимал,Но Романа не кусал…
Это была, может, и горькая правда для дядьки Романа, но правда, про которую он и сам не раз говорил. Приближалась заводская спартакиада, в которой он мечтал взять реванш над своим победителем из соседнего цеха. Но времени для подготовки не оставалось — всё отдавал курантам. Иногда забегал в спортзал потренировать левую руку (его победитель — левша, и благодаря этому смог нокаутировать в третьем раунде), однако этого, конечно, было мало. Дядька Роман, когда вокруг все смеялись, вздыхая, сказал:
— Если я упаду в нокауте снова, виноваты в этом будут только куранты…
Вскоре в модельном цехе несколько парней вместе с дедушкой уже изготовляли по чертежам детали часов из дерева. Я удивлялся:
— Дедушка, разве они будут деревянными?
Тот смеялся:
— Что ты, Жужу. На деревянных далеко не поедешь… Это просто модели, из которых можно будет вылить детали из бронзы.
Ещё через некоторое время мы с Лёнчиком увидели, как это делается.
На колокольне, кажется на втором этаже, лежал большой колокол, расколотый пополам. Эти бронзовые обломки литейщики и решили использовать для изготовления деталей колесиков. А колёсики в механизме должны были быть немалыми. Одни с автомобильный руль, другие — ещё больше. Мы очень жалели с Лёнчиком, что не присутствовали, когда снимали с колокольни того разбитого ветерана. Лишь дедушка сказал, что его просто стащили лебёдкою на землю, краном погрузили на машину и транспортировали в литейный цех.
Но и в литейном цехе, когда мы пришли туда, колокола уже не было.
Его расплавили в печи, и теперь там, как говорил дедушка, булькает из него бронзовая жижица.
Литейный цех — это исключительной красоты зрелище. Весь он залит огнём. В печах клокочет металл. Литейщики, в синих очках, в широкополых войлочных шляпах, ходят от печи к печи, смотрят в лётки на варево. Мы с Лёнчиком стояли будто заворожённые.
Вот литейщик открыл крышку печи. Мгновенно пламя, вырвавшись оттуда, ослепило нас. Огненные языки красными жар-птицами ринулись ввысь, затрепетали крыльями под высоким креплением потолка, рванулись в открытые огромные окна.
Теперь я понял, почему белые облака, что вечерами проплывают над заводским подворьем, становятся красными. Это жар-птицы садятся на них…
Затем металлург набрал в большую ложку на длинном держаке ослепительно белой жидкости, струёй слил её в песок. И в то же мгновение бенгальские огни взметнулись во все стороны. Яркие звёздочки, описывая крутые дуги гирляндами, рассыпались по песку.
В следующее мгновение литейщик взял в руки вместо большой ложки чёрную пику, пробил ею в печи лётку. Оттуда высунулась красная гадючка и быстро поползла к огромной бочке, которая стояла на вагонетке. Огненный ручей с каждой минутой становился шире, разрастался. Ещё миг — и это уже будет целый поток, который, стекая в глубокую посудину, брызгал вокруг ослепительными искрами. Теперь не отдельные жар-птицы бились крыльями под сводами цеха, а сплошное половодье света залило всё кругом. Вагонетка, словно кусочек солнца, покатилась по рельсам в другое отделение цеха.
И мы с Лёнчиком пошли туда.
На площадке, посыпанной песком, дедушка с несколькими формовщиками уже сделали деревянными колесиками моделей углубления в грунте.
Теперь надо было эти формы залить бронзой, и литейщики сноровисто взялись за это дело, пока металл не остыл. Я видел, как их лица покрылись потом, будто росой.
Когда на следующий день мы пришли в дедушкину цеховую комнатку, то заметили, что отлитые бронзовые колесики уже лежат на верстаке. Поглаживая шершавую жёлтую поверхность одного из них, дедушка сказал:
— А это и ваше…
— Разве те, что мы делали, — плохие? — с огорчением спросил Лёнчик.
— Очень хорошие, хлопчики. Но они же были из меди. А это бронза. Долговечнее.
ТАЙНА РАСКРЫТА
Помните, когда мы установили нашу «трансконтинентальную» линию из трофейных телефонных трубок и впервые испытывали её, я хотел рассказать папе одну тайну. Он сказал тогда:
«О военных тайнах по телефону говорить не рекомендуется».
Что это была за тайна, я просто за разными другими делами забыл вам рассказать.
О ней мы узнали из второго Виллиного письма.
Оказывается, про наш подарок Вилли написал в свою пионерскую газету. Там были напечатаны и фото таблички на часах, и виды нашего города, которые мы с Лёнчиком сделали.
Виллин рассказ о дедушке, который устанавливал когда-то на башне старого монастыря часы, а особенно о его папе, который тоже был на той самой башне в последнюю войну и оставил на монограмме свою подпись, вызвал большой интерес у читателей.
Но и это ещё не всё. Вскоре в Германской Демократической
Республике нашёлся человек, который собственными глазами видел ту монограмму, больше того — был свидетелем второй надписи на ней. Этот человек и поведал в газете о тайне гибели Виллиного папы.
Август Кюнте был сапёром. Часть, в которой он служил, около полугода стояла в старом монастыре нашего города. Осенью сорок третьего, перед отступлением гитлеровских войск, Август Кюнте получил от командования приказ заминировать колокольню и при отступлении взорвать. Сапёр старательно закладывал ящики с толом в то время, когда на колокольне ещё сидели пулемётчики.
Осенней ночью последние немецкие части, прикрываясь темнотой, покидали город. Уже никого не осталось в старом монастыре. Немецкое командование ждало, что вот прогремит страшный взрыв и высокая тысячелетняя колокольня, которая властвует над всей округой, рухнет на землю.
