Читаем без скачивания Наваждение - Мелани Джексон

«Рыбак рыбака видит издалека, разве не так?»

«Да, я такой же искуситель, как и он».

В свою эпоху Нинон была чем-то вроде эмоционального и умственного трансвестита — непосредственность и туманность женской логики интриговала большинство мужчин, вместе с тем в этом прекрасном теле уживались еще и типично мужские суждения наряду с мужским образованием. К тому же она была — и оставалась — умелой обольстительницей. Конечно! Все мудрые женщины ее эпохи прибегали к обольщению, источнику их силы и способности защищаться, которое противопоставлялось грубой мужской силе. Искать помощи у закона было бесполезно. По крайней мере до тех пор, пока злобный карлик Наполеон не внес в закон поправки, которые позволили женщинам покупать и продавать имущество от своего имени и в своих интересах.

Внутренний голос не отвечал. Но в этом молчании не было осуждения, всего лишь ожидание того, что она закончит свою мысль. Нинон легонько погладила кота, который, как и она, проявлял бдительность и думал о чем-то своем.

Да, она обольщала. Обольщение было «бархатной» войной как против общества в целом, так и против отдельных его представителей, о которой всегда было известно политикам, священникам, актерам и королям. Этот метод всегда считался исконно женским, потому что бытовало наивное мнение, будто мужчин заманивают исключительно при помощи красоты и секса. Сен-Жермен знал об этом. Но знал он и то, что истинное обольщение носило скорее психологический характер и могло применяться обеими полами по отношению к противоположному. Как и пистолету, силе все равно, в чьих она руках. Соблазнение под силу каждому, кто обладает желанием и возможностями.

Во все времена были люди, которые считали обольщение чем-то зазорным. Это происходило лишь потому, что они не умели мудро распоряжаться своими желаниями. Они не желали по-настоящему сильно того, что действительно стоило желать. Будучи искушаемой человеком или мыслью, нельзя терять бдительность — в этом Нинон смогла убедиться на собственном горьком опыте. Если бы она ограничила свои желания тягой к образованию или уважением к сверстникам, то не обожглась бы так сильно. Но желание сохранить красоту и, прежде всего, здоровье…

«Ты была молода и неразумна, — пытался утешить голос. — Боль в груди с каждым днем становилась все сильнее, а оспины были повсюду».

«Думаешь, Бог учтет это как смягчающие вину обстоятельства? Если я, приняв темный дар, пошла против Его воли? И беспокоится ли Он о том, что я отвернулась от Церкви не потому, что она выдвигала непосильные требования или мне было лень их выполнять, а потому что все они оказались продажны и жестоки, а я жаждала равноправия между полами?»

Голос молчал. Может, просто не знал, что на это ответить.

Поймет ли Бог? Может ли простить? Даже если она не покается? Ведь о многом из того, что сделано, она не жалела. Она не раскаивалась в любовных приключениях, которыми была полна ее жизнь, как не сожалела о том, что в раннем возрасте отвернулась от религии из-за продажности духовенства, многие представители которого пытались ее совратить, когда отец сбежал из Франции и она осталась одна. И уж точно ей совершенно не было стыдно за то, что она была одной из precieuses galantes, которые настаивали на правах женщин. Тогда и сейчас она верила, что женщина должна иметь возможность отказываться от брака, не быть насильно заключенной в монастырь и не лишаться в случае отказа денег и имущества. Также она не жалела о вызове, брошенном факультету теологии, где попытались запретить Декарта и его труды, которые ставили под сомнение авторитет Церкви, и испуганное духовенство посчитало их богохульными. И уж тем более ей не приходилось жалеть об отстаивании прав Мольера на постановку сатирических пьес о продажном суде и церкви, хотя это и навлекло на нее гнев местных священников, которых он высмеял в своих произведениях. Церковь обвиняла ее в нечестивости снова и снова, утверждая, что Нинон проклята, но она продолжала бороться за правое дело на королевском суде, на суде общественного права и суде общественного мнения. И не испытывала ни малейших угрызений совести за содеянное!

Основное различие между ее обольщением и обольщением Сен-Жермена заключалось в том, что, не считая одного опрометчивого контакта с Черным человеком, она использовала свою силу исключительно для того, чтобы обезопасить себя и своих близких. Она никогда не стремилась к политической власти или несметному богатству, хотя возможности завладеть и тем и другим подворачивались неоднократно. И никогда не пыталась построить свое счастье на чужом несчастье. Она никогда не убивала, чтобы спасти свою жизнь или укрепить политическую позицию.

И все же внутренний голос был прав. Она могла сколько угодно поступать плохо в интересах правого дела, но достаточно один раз оступиться, чтобы впасть в немилость. Они были слишком похожи, как близкие родственники, что ее отнюдь не утешало, — они с Сен-Жерменом были двумя сторонами одной очень тонкой монеты, которой можно было рассчитаться как за добро, так и за зло.

А теперь еще появился Мигель Стюарт. Кем он был? Наверняка, величайшим обольстителем из всех.

«Они послали вора, чтобы тот нашел вора».

Так оно и было. Но может ли обольститель поймать обольстителя? Вот в чем вопрос. И чтобы при этом остаться не пойманным самому. Такое возможно, если с кем-то объединиться. Ему придется ослабить свои чары, находясь с ней. Возможно, он сам склонится к такому варианту теперь, когда понял, что все сложнее, чем он представлял. Она узнала о его нечеловеческой сущности, он имел возможность наглядно убедиться в том же относительно ее.

А может, он не захочет создавать себе лишние трудности, связываясь с ней, и просто уберется восвояси. Это зависело от его любопытства. Насколько сильно ему хотелось узнать, кем и чем она является? Получил ли он религиозное воспитание? Многие люди привыкли проводить линию: это жизнь, а вот это смерть. Жизнь была короткой, смерть — длинной. Но у Нинон линия не была такой прямой, и рисовала она ее не там, где это обычно делают люди. Ее линия постоянно изменялась, по мере того как она снова и снова откладывала срок своей биологической смерти. Это стало мукой для ее пытливого ума. Вероятно, у Мигеля все было так же.

Очень жаль осознавать, что время ее на исходе, но что есть, то есть. Пора принимать решение. Черный человек ушел из жизни безумцем, регулярные погружения в небесный огонь выжгли его мозг. С ней могло произойти то же самое, если бы судьба не оказалась к ней благосклонна. Следующее обновление может стать последним, если оно лишит ее разума.

Но этого нельзя допустить. Она должна остановить угасание любой ценой, даже если для этого придется переступить через законы природы и морали. Нельзя было позволить Сен-Жермену и дальше творить зло.

«Даже если в итоге это закончится плачевно для тебя или для Мигеля?»

«Я рискну».

«Oui, но почему кто-то другой должен платить за твое избавление? Разве цель оправдывает средства?»

Вот в чем вопрос. Коснется ли еще кого-то то, что она и дальше будет продолжать вгонять себя в немилость, придется ли еще кому-то расплачиваться? И кто устанавливает меру наказания? И когда ей придется платить по счетам? Некоторые законы вступали в силу немедленно, без участия провидения. Как гравитация — ей подчинялись все без исключения. Уронишь стакан — он упадет и разобьется. Но есть законы, в которых предусмотрена отсрочка. Как грех, расплата за который приходит после смерти, — по крайней мере, такой догмы придерживается большинство мировых религий. Можно ли избежать этого, никогда не умирая? Помимо того, оставались еще и мирские законы, созданные людьми. Их соблюдение обеспечивалось силой воли тех, кто их создавал. Обойти эти законы было легче всего, уж она-то это знала. Она не сомневалась, что Мигель преступит любой закон, если возникнет необходимость. Он пойдет на все, в том числе и на убийство.

«Здесь ты столкнулась отнюдь не с человеческими законами. Умные доводы не спасут тебя. Или его. Невозможно выиграть в схватке с Богом».

«Знаю. Но я же не с Богом собираюсь сражаться».

«Ты уверена в этом? Ты не думаешь, что все это — воля Божья?»

«Нет!» — тут же воскликнула Нинон. Разве это возможно? Как может Бог хотеть, чтобы происходили такие ужасные вещи, чтобы в мире поселилось зло? Откуда ей знать, если Бог был нем к ней? И вот она снова стоит на распутье, поставленная перед выбором. Точно так же, как ей пришлось выбирать ранее. Но сейчас путь значительно сузился, количество вариантов решения сократилось до трех: неестественная жизнь, смерть или неизвестность. Но даже эта триада могла оказаться просто иллюзией, потому что Мигель, неизвестный вариант, мог быть любым из трех.

Она склонила голову и попробовала помолиться. Однако слова молитвы выскочили из головы, поэтому она сказала лишь: «Если я заблуждаюсь, то дай мне знак. И я исполню Твою волю».