стен скоплено несказанное богатство. Почему бы ему не перейти в руки людей Марки в награду за доблесть? Продолжил Илкинг:
– Истинно, что много там городов и велико их богатство, но не живут родовичи все вместе в одном городе. Напротив, можно сказать о них, что позабыли они родство и не имеют ни рода, ни племени; не знают они и откуда брать себе жен… столь велико смятение между ними. Их могучие сами выбирают себе яства и определяют, сколько трудиться после того, как почувствуют они усталость, сами назначают себе, как жить им. Терпя все это, они называют себя свободными, хотя не имеют ни дома, ни рода. Воистину они могущественные, но несчастные люди.
Сказал Вольфкеттль, Волчий Котел:
– И ты узнал все это из древних сказаний, о Хиаранди? Я знаю иные из них, и все же не встречал ничего подобного. Неужели в вашем роду восстал новый сказитель, памятью превышающий всех предшественников своих? Если так, приглашаю его при первой возможности в Чертог Вольфингов, ибо мы давно не слышали ничего нового.
– Нет, – ответил Хиаранди, – ты услышал от меня повесть не о древних годах, а о ближних. Потому что недавно пришел к нам из леса человек, сказавший нам, что принадлежит он к роду Гаэлов, и что род его ведет тяжелую войну с этими Волохами, которых он называл Римлянами. Еще он сказал, что попал в плен в одном из сражений, и его как трэла продали в один из их градов. Вышло так, что град этот был старшим среди всех прочих, и там он выучился обычаям тех Волохов. Только жестоким было ученье. Худо жилось ему среди них, ведь Римляне эти обходятся со своими трэлами хуже, чем с тягловыми животными, потому что берут много пленников, ибо они – могучий народ. И все эти трэлы и реченные свободные, но несчастные люди возделывают поля, пасут животных, занимаются ремеслами… Надо всеми же стоят такие люди, которых зовут хозяевами и господами. Эти не делают ничего, даже в кузнице меча не заточат, только сидят целыми днями у себя дома или выходят из дома и валяются на солнце возле выброшенной из очага золы – словно псы, отбившиеся от себе подобных.
И тот человек сумел бежать из волошского града, стоявшего недалеко от Великой Реки; мужественный и могучий, он прошел все опасности и добрался к нам, пройдя все Чернолесье. И мы видели, что он не лжец, и с ним обходились очень жестоко, потому что на тело его кнут оставил много рубцов; были среди них и следы оков и оружия этих людей, не одного из которых пришлось ему сразить ему перед побегом. Он стал нашим гостем, и мы полюбили его. Человек сей жил потом среди нас и живет по сю пору, ибо мы приняли его в свой род. Только вчера он захворал и не смог выступить с нами. Возможно, он отправится следом и догонит нас через день или два. Если же нет – я приведу его к Вольфингам, когда битва закончится.
Тут расхохотался Биминг и молвил так:
– Ну, а если кто-то из нас не вернется домой: или ты, или Вольфкеттль, или гость-Волох, или я сам? Думается мне, что не видать нам городов юга и самих южан, иначе как в боевом строю.
– Злые твои слова, – отозвался Вольфкеттль, – хотя надлежит учитывать и подобный исход. Но почему ты подумал так?
Ответил Биминг:
– В нашем доме нет своей Холсан, что сидит в чертоге под кровом и пророчит родовичам их истинную судьбу. И все же время от времени под нашим кровом звучит доброе или злое слово… надобно только слушать. Вот и вчера мы услышали недобрую речь из уст отрока десяти зим отроду.
Молвил тут Илкинг:
– Сказав все это, говори теперь остальное: слово произнесено. Иначе мы можем заподозрить самое худшее.
Продолжил Биминг:
– Случилось так: вчера вечером этот парнишка вбежал в чертог в слезах, когда в доме было полно народа и все пировали. Он заливался ревом и не желал успокаиваться. Когда же его спросили, в чем дело, он наконец ответил: «Ладно, скажу. Ворон обещал мне на следующей неделе слепить из глины лошадку и обжечь ее в печи вместе с горшками. Теперь он уйдет на войну и не вернется. И я останусь без игрушки». Тут, понятно, все мы расхохотались. А мальчишка скривился и спросил: «Чему вы смеетесь? Поглядите туда, что вы видите?» «Ничего», – ответил кто-то из нас, только стену пиршественного чертога и праздничные занавеси на ней. Мальчишка, взрыднув, продолжил: «Плохие ваши глаза, у меня лучше. Я вижу небольшую полосу на вершине холма, а за нею откос повыше нашей Говорильной Горки. И на нем лежит Ворон, белый словно мел, и такого лица не увидишь, кроме как у покойника». Тут вступил в разговор стоявший неподалеку Ворон, муж еще молодой: «Добрая весть, парень, хорошо быть убиту на рати! Но ободрись: вот Ганберт, он вернется и слепит тебе конька». – «Нет, и он не придет назад, – рек отрок. – Ибо я вижу его бледную голову у ног Ворона, а тела в зеленой, расшитой золотом рубахе нет рядом». Тут смех умолк, и муж за мужем стали подходить к дитяти и спрашивать: «Видишь ли ты меня? Видишь ли ты меня?» И вышло, что не увидел он на этом поле многих из числа тех, кто задавал этот вопрос. Так что скажу, что мало кто из нас увидит города Юга, да и те, скорее всего, доберутся до них в колодках.
– Ну что это за речи? – сказал Хиаранди. – Кто слышал, чтобы рать вышла на поле, сошлась с врагом и целиком вернулась домой?
Ответил Биминг:
– И я не слышал, чтобы ребенок предсказывал смерть воителей. Говорю тебе: окажись ты сам тогда среди нас, то уже верно решил бы, что мир приближается к своему концу.
– Хорошо, – сказал Вольфкеттль. – Пусть будет, как будет. Только враг не уведет меня с поля битвы живым. Человека можно лишить победы, но только не смерти, если он будет стремиться к ней.
Поправив нож, висевший у него на шее, он продолжил:
– Только и впрямь я удивляюсь тому, что вчера утром с уст Холсан не сошло даже слова, кроме тех, что могла бы сказать всякая женщина из нашего рода.
Поговорив так, они добрались до места, где лес ближе подступал к реке, и тут Средняя Марка кончилась, ибо ни один из родов ее не обитал выше Илкингов, кроме одного, небольшого, выступившего в
