обманываем, стараемся – это наша правда. Спасибо и на том, ежели всякий свою правду наблюдает.
Наступило минутное молчание. Сережа, видимо, хотел что-то возразить, но доводы Григория были так добродушны, что он поколебался.
– В нашей стороне, – первая прервала молчание няня, – откуда мы с маменькой твоей приехали, жил помещик Рассошников. Сначала жил, как и прочие, и вдруг захотел по правде жить. И что ж он под конец сделал? Продал имение, деньги нищим роздал, а сам ушел в странствие… С тех пор его и не видели.
– Ах, няня! вот это какой человек!
– А между прочим, у него сын в Петербурге в полку служил, – прибавила няня.
– Отец имение роздал, а сын ни при чем остался… Сына-то бы спросить, хороша ли отцовская правда? – рассудил Григорий.
– А сын разве не понял, что отец по правде поступил? – вступился Сережа.
– То-то, что не слишком он это понял, а тоже пытал хлопотать. Зачем же, – говорит, – он в полк меня определил, коли мне теперь содержать себя нечем?
– В полк определил… содержать себя нечем… – машинально повторял за Григорием Сережа, запутываясь среди этих сопоставлений.
– И у меня один случай на памяти есть, – продолжал Григорий, – занялся от этого самого Рассошникова у нас на селе мужичок один – Мартыном прозывался. Тоже все деньги, какие были, роздал нищим, оставил только хатку для семьи, а сам надел через плечо суму, да и ушел крадучись ночью куда глаза глядят. Только, слышь, пачпорт позабыл выправить – его через месяц и выслали по этапу домой.
– За что? разве он худое что-нибудь сделал? – возразил Сережа.
– Худое не худое, я не об этом говорю, а об том, что по правде жить оглядываючись надо. Без пачпорта ходить не позволяется – вот и вся недолга. Этак все разбредутся, работу бросят – и отбою от них, от бродяг, не будет…
Чай кончился. Все встали из-за стола и помолились.
– Ну, теперь мы обедать будем, – сказала няня, – ступай, голубчик, к маменьке, посиди с ней; скоро, поди, и батюшка с матушкой придут.
Действительно, около двух часов пришел отец Павел с женою.
– Я, батюшка, по правде жить буду! Я за правду на бой пойду! – приветствовал гостей Сережа.
– Вот так вояка выискался! от земли не видать, а уж на бой собрался! – пошутил батюшка.
– Надоел он мне. С утра все об одном и том же говорит, – сказала Марья Сергеевна.
– Ничего, сударыня. Поговорит и забудет.
– Нет, не забуду! – настаивал Сережа. – Вы сами давеча говорили, что нужно по правде жить… в церкви говорили!
– На то и церковь установлена, чтобы в ней о правде возвещать. Ежели я, пастырь, своей обязанности не исполню, так церковь сама о правде напомнит. И помимо меня всякое слово, которое в ней произносится, – правда; одни ожесточенные сердца могут оставаться глухими к ней…
– В церкви? а жить?
– И жить по правде следует. Вот когда ты в меру возраста придешь, тогда и правду в полном объеме поймешь, а покуда достаточно с тебя и той правды, которая твоему возрасту свойственна. Люби маменьку, к старшим почтение имей, учись прилежно, веди себя скромно – вот твоя правда.
– Да ведь мученики… вы сами давеча говорили…
– Были и мученики. За правду и поношение следует принять. Только время для тебя думать об этом не приспело. А притом же и то сказать: тогда было время, а теперь другое, правда приумножилась – и мучеников не стало.
– Мученики… костры… – лепетал Сережа в смущении.
– Довольно! – нетерпеливо прикрикнула на него Марья Сергеевна.
Сережа умолк, но весь обед оставался задумчив. За обедом велись обыденные разговоры о деревенских делах. Рассказы шли за рассказами, и не всегда из них явствовало, чтобы правда торжествовала. Собственно говоря, не было ни правды, ни неправды, а была обыкновенная жизнь, в тех формах и с тою подкладкою, к которым все искони привыкли. Сережа бесчисленное множество раз слыхал эти разговоры и никогда особенно не волновался ими. Но в этот день в его существо проникло что-то новое, что подстрекало и возбуждало его.
– Кушай! – заставляла его мать, видя, что он почти совсем не ест.
– In corpore sano mens sana[5], – с своей стороны прибавил батюшка. – Слушайся маменьки – этим лучше всего свою любовь к правде докажешь. Любить правду должно, но мучеником себя без причины воображать – это уже тщеславие, суетность.
Новое упоминовение о правде встревожило Сережу, он наклонился к тарелке и старался есть, но вдруг зарыдал. Все всхлопотались и окружили его.
– Головка болит? – допытывалась Марья Сергеевна.
– Болит, – ответил он слабым голосом.
– Ну, поди ляг в постельку. Няня, уложи его!
Его увели. Обед на несколько минут прервался, потому что Марья Сергеевна не выдержала и ушла вслед за няней. Наконец обе возвратились и объявили, что Сережа заснул.
– Ничего, уснет – и пройдет! – успокоивал Марью Сергеевну отец Павел.
В вечеру, однако ж, головная боль не только не унялась, но открылся жар. Сережа тревожно вставал ночью в постели и все шарил руками около себя, точно чего-то искал.
– Мартын… по этапу за правду… что такое? – лепетал он бессвязно.
– Какого он Мартына поминает? – недоумевая, обращалась Марья Сергеевна к няне.
– А помните, у нас на селе мужичок был, ушел из дому Христовым именем… Давеча Григорий при Сереже рассказывал.
– Все-то вы глупости рассказываете! – рассердилась Марья Сергеевна. – Совсем нельзя к вам мальчика пускать.
На другой день, после ранней обедни, батюшка вызвался съездить в город за лекарем. Город отстоял в сорока верстах, так что нельзя было ждать приезда лекаря раньше как к ночи. Да и лекарь, признаться, был старенький, плохой; никаких других средств не употреблял, кроме оподельдока, который он прописывал и снаружи, и внутрь. В городе об нем говорили: «В медицину не верит, а в оподельдок верит».
Ночью, около одиннадцати часов, лекарь приехал. Осмотрел больного, пощупал пульс и объявил, что есть «жаро́к». Затем приказал натереть пациента оподельдоком и заставил его два катышка проглотить.
– Жарок есть, но вот увидите, что от оподельдока все как рукой снимет! – солидно объявил он.
Лекаря накормили и уложили спать, а Сережа всю ночь метался и пылал как в огне.
Несколько раз будили лекаря, но он повторял приемы оподельдока и продолжал уверять, что к утру все как рукой снимет.
Сережа бредил; в бреду он повторял: «Христос… Правда… Рассошников… Мартын…» – и продолжал шарить вокруг себя, произнося: «Где? где?..» К утру, однако ж, успокоился и заснул.
Лекарь уехал, сказав: «Вот видите!» – и ссылаясь, что в городе его
