будет из мрамора, потом — что из белого врачанского камня, и, наконец, стало известно, что весь памятник сделают из цемента и будет он представлять солдата. По низу, значит, три ступеньки, повыше что-то четырехугольное, вроде ящика, на сторонах которого напишут имена убитых, а сверху — солдат с винтовкой, чтоб охранял и их и нас от внешних и внутренних врагов.
Не прошло и месяца, как лохматый мастер снова появился с рабочими и с несколькими возами ящиков, камней и инструментов. Закипело у них дело, и не успели мы опомниться, как памятник уже торчал перед общиной — на скорую руку его сварганили, будто балаган на ярмарке.
Вся деревня собралась смотреть. Одному не нравится, что у солдата ноги кривые, другому — что голова велика, как у Боню Белоуса, третий говорит, что винтовка неправильная — тонкая, как старые турецкие. А дед Насю Сновалка, как увидел, что его брата не записали на памятнике, разобиделся и потребовал обратно свою меру ржи.
Один только Руси Плясун не возражал. Еще до того как задумали памятник, он вернулся из плена в Греции живой и невредимый, но в общинных книгах он числился умершим, домашние успели панихиду по нему отслужить, и его приписали на памятнике к покойникам.
— Дело житейское, — сказал Руси. — Все бывает! Только господь не ошибается. Пусть мое имя так там и будет. Чего особенного? Ведь в конце концов и я протяну ноги! И я умру. Пусть меня оставят с товарищами!
В воскресенье освятили мы памятник как положено. Женщины поплакали, мужчины угостились, и все вошло в свою колею.
Наступила осень, прошла зима, а летом в поле работы по горло — не до памятника! Разве какой-нибудь буйволенок почешется об него и напачкает вокруг или же ребятишки заберутся на ступени и начнут ножиками свои подписи выцарапывать — только и всего. А когда к Димитрову дню мы снова собрались в корчме, все заметили, что уши у солдата отвалились и полвинтовки как не бывало. Цемент — известное дело — дождь поливал, ветер обдувал — вот и рассыпался.
— Еще бы не отморозить уши, — вступились некоторые, — вон какие холода были зимой, а человек всю зиму без башлыка простоял!
— Ну, ладно, уши — от холода, а винтовка?
— С винтовкой дело простое, — сказал сын старосты. — Отец говорит, что настоящую ему даст, — ту старую берданку, которая в общине.
Недаром наш староста — интеллигент и инициатор: как нам сын его сказал, так он и сделал. Отломили оставшийся кусок винтовки, пробили солдату долотом дырку в руке и всунули ему берданку. И что ты скажешь! В самый раз подошла, окаянная! Натуральней стал выглядеть, будто с самой мобилизации так и стоит с винтовкой. Правда, в общине разладились порядок и дисциплина, и ночной сторож Колю Панкин чуть было в отставку не подал.
— Мало, — говорит, — вам того, что мне не платите пять месяцев, мало того, что форму до сих пор не сшили, а теперь и последнюю винтовку отобрали. Ночной я сторож или свинопас, чтоб с дубиной по деревне ходить?
Но староста опять-таки нашел выход из затруднения. Он издал приказ, чтобы днем общинную винтовку держал при ноге солдат на памятнике, а ночью — брал Колю Панкин и сторожил деревню.
Уж что это за выход, нас спросите, но кто посмеет возразить? А ну-ка попробуй!
Вытащит Колю вечером винтовку из руки солдата, послоняется по улицам, пока не закроются корчмы, свернет по оврагу к Большому камню, поорет немного, будто распекает кого-то, потом проберется на цыпочках домой, повесит винтовку на кухне, завалится спать и дрыхнет себе, как червяк в коконе. Вот и получается — он безоружный, солдат безоружный, а мы остаемся на произвол — некому нас охранять в ночную пору ни от внешних врагов, ни от внутренних.
ТРЕТИЙ ВЕК ДО РОЖДЕСТВА ХРИСТОВА
«Археологический музей старины и искусств при читальне «Светлячок». Открыт в среду и субботу. Для гостей и экскурсий в любое время».
Так гласила надпись на двери чердачной комнаты, которую дядя Марин, старый рассыльный, одновременно исполнявший обязанности секретаря и библиотекаря при читальне, открыл перед пестрой группой посетителей, среди которых было несколько столичных архитекторов, художников, дам и один ассистент по истории из университета.
Дядя Марин уже много лет встречал и провожал озорных школьников, экскурсантов из городов и деревень, часто замещал заведующего музеем, учителя местной прогимназии, и усвоил от него все тайны глубокой древности. Встав перед открытой дверью, он скомандовал по-фельдфебельски:
— Вытирайте ноги! Руками ничего не трогать! Смотри и не трогай!
Посетители безропотно подчинились строгому, но справедливому приказу, вытерли ноги о лоскут шерстяного одеяла, прибитый у порога маленького Лувра, и стали робко, поодиночке, проходить в низкое полутемное помещение.
— Сними шляпу! — снова скомандовал заросший по угли бородой жрец искусства уткнувшемуся в какую-то старую икону художнику. — Тут святое место, а не что-нибудь! Уважение надо иметь!
Посетители, перешептываясь, по одному, по двое на цыпочках разошлись по комнате, разглядывая выставленные в рассохшихся и покосившихся шкафах экспонаты.
— По порядку, по порядку! — снова послышался окрик. — Разбрелись в стороны — так ничего не поймете! Идите все ко мне! К первому шкафу! Я буду вам рассказывать, а вы только слушайте и смотрите.
— Но мы и сами, так сказать… — робко заметил кто-то.
— Никаких «мы сами»! А я для чего здесь? Порядок должен быть. Порядок и последовательность!
Посетителям снова пришлось повиноваться.
Дядя Марин поправил воротник куртки, шмыгнул носом и начал:
— Вон тот здоровенный кусок — черепица. Восемьдесят три сантиметра длиной и сорок два шириной посередине. Нашли ее, когда ремонтировали городскую баню. Здоровенная штуковина. И в софийском музее такой нет. Упадет с крыши, ахнуть не успеешь, как проломит голову. Старинная работа — римская. Третий век до рождества Христова. Рядом с ней горшок с двумя ручками. Но не для фасоли, потому как донышко снизу узкое и может кувырнуться. Говорят, для цветов. Разные там озготы и везготы употребляли. Тоже с того времени. Все остальное в шкафу — черепки. Тоже старые, но не важные. Дальше: в этом шкафу браслеты, кольца, пряжки, серьги и всякая всячина. Одним словом, женские побрякушки. Вон то колечко с красным камешком я подарил. Нашел его, когда перекапывали под виноградник пашню возле Узкой дороги. Старинная вещь. Фараонская. Тоже третий век до рождества Христова.
Дальше увидите ягненка с тремя ногами. Заспиртованный. От овцы Христо Ковшика. Помер в канун богоявления от сибирской язвы. Бабка Фота его лечила, но, видно, обозналась. Подумала, что пустяковая хворь, мазнула голодной слюной с белой золой,
