Она глубоко вздохнула.
— Конечно, я хочу справедливости для своей семьи, Салама. Но я не могу потерять ни тебя, ни твоего брата. Не говоря уже о твоем отце и Лейле. Вы четверо — мой мир.
Ее глаза остекленели.
— Итак, эм, кнафе21? — сказала я кротко, пытаясь привлечь ее обратно к себе.
Она моргнула.
— О да. Кнафе. Я принесла тебе все ингредиенты, которые понадобятся.
— Я сделаю tuj, как только закончу с этим, — улыбнулась я. — Но почему кнафе?
Губы мамы скрыли тайну.
— Потому что ты очень хороша в этом, и я верю в судьбу.
— Что это должно означать?
Она встала и поцеловала меня в лоб.
— Ничего, hayati22. Я тебя люблю.
— Тоже тебя люблю.
Кенан проводит рукой по своим волосам, и мои глаза возвращаются к нему, мое сердце болезненно колотится о грудную клетку.
— Я права, не так ли? — заикаюсь, чувствуя жар в своем тонком свитере и лабораторном халате. Кенан отводит взгляд, хрустя костяшками пальцев. — Предложение руки и сердца. Тот самый, который устроили наши матери!
Он морщится и оглядывается на меня.
— Когда ты говоришь об этом так, это звучит не очень романтично.
Кажется, из меня выбивают воздух, и я опускаюсь обратно на матрас, обхватив ноги. О, Лейла с этим отлично проведет время! Я прячусь в доме парня, за которого могла бы выйти замуж.
Возможно.
Что за слово. Оно содержит бесконечные возможности жизни, которая могла бы быть. Так много вариантов наложены друг на друга, как карты, ожидающие, пока игрок выберет их. Чтобы испытать счастье. Вижу фрагменты жизни, где это могло случиться. Наши души идеально сошлись вместе с первого разговора. Остальные наши встречи проходят как по маслу. Я считаю секунды, пока мы не скажем друг друг “да”. Мы покупаем красивый дом в деревне, танцуем в сумерках, путешествуем по миру, воспитываем семью, каждый день открываем новые способы влюбиться друг в друга. Я становлюсь известным фармакологом, а он — известным аниматором. Мы проживём долгую жизнь вместе, соучастники преступления, пока наши души не встретят своего Создателя.
Но это не реальность.
Наше будущее мрачно. Полуразрушенная квартира, где его младшая сестра борется за свою жизнь. Наша жизнь — это уколы голода, обмороженные конечности, осиротевшие братья и сестры, окровавленные руки, старые шрапнели, страх перед завтрашним днем, тихие слезы и свежие раны. Наше будущее вырвано из наших рук.
Где-то далеко я слышу знакомую мелодию свободы. Или, может быть, это Хауф напевает это про себя.
Кенан теребит пальцы.
— Я не хотел тебе говорить, потому что не знал, помнишь ли ты, — он выдыхает струйку воздуха. — Как бы устрашающе это прозвучало, если бы я сказал: «Эй, наши матери устроили нам светскую встречу по поводу нашего будущего брака». Вот откуда ты меня знаешь?
Я протираю глаза и тихо смеюсь про себя. Он, должно быть, чувствует себя застенчивым и неуклюжим, и это очень помогает.
— Все в порядке. Понимаю, — ухмыляюсь я.
Он настороженно смотрит на меня.
— Почему ты улыбаешься?
— Потому что это последнее, о чем я могла бы подумать, — продолжаю хихикать, пока это не перерастает в полноценный смех. Его улыбка становится шире, пока его смех не присоединится к моему. Каждый раз, когда мы смотрим друг на друга, мы сжимаемся от смеха. Арабская пословица как никогда верна: худший из результатов — самый веселый.
Хауф курит сигарету и уходит в угол комнаты, по-видимому, довольный результатом.
Мы усаживаемся, тихо посмеиваясь.
— Ну, это хорошо снимает напряжение, — говорю я.
— Если бы я знал, что это произойдет, признался бы раньше.
Внезапно Лама просыпается, откашливая «воду», и атмосфера моментально меняется. Кенан вскакивает на ноги и приносит кувшин. Я снова вытираю ей лоб и радуюсь, когда обнаруживаю, что она продолжает потеть.
— Она вспотела на всю рубашку, — улыбаюсь я.
— И это хорошо? — спрашивает он, приподнимая бровь и помогая ей пить.
— Это отлично. Лама, выпей еще воды, пожалуйста, — слушается она. — Это хороший знак. Это означает, что ее тело исцеляется. Видно, что дыхание у нее ровное, вокруг ран нет гноя. Alhamdulillah23. Она прогрессирует. Держи ее в тепле и заставляй пить много воды.
Глаза Кенана снова наполняются слезами. Он явно думал, что потеряет ее, и заставил себя принять тот факт, что она может не открыть глаза.
Когда Лама снова засыпает, я укутываю ее еще одним одеялом.
Он смотрит на лицо сестры, берет ее маленькую руку в свою и полностью поглощает ее. Когда он говорит, это похоже на сон.
— Она самая младшая в семье. Мы все были так счастливы, когда она родилась. Два мальчика — это горстка, а потом на свет появился этот ангел. Я помню, как Баба плакал от радости, когда медсестра сказала ему, что это девочка. Она была так избалована. Бабочка, коснувшаяся ее кожи, была катастрофой. Мы никогда не позволяли причинить ей вред. Как мы могли тогда называть себя ее братьями? Ее защитниками? А теперь… ее тело изранено ненавистью, — его голос срывается, разочарованный и сердитый. — Я потерпел неудачу. Не смог защитить ее. Юсуф даже не разговаривал с тех пор, как умерли мои родители, и вздрагивает от малейшего звука. Мы с ней были теми, кто смог сохранить это вместе. Не позволяя трещинам проявиться. Но… они наконец-то заставляют ее страдать. Я обещал Бабе, что буду защищать их ценой своей жизни, но… я его подвел.
Трясущимися руками он плотнее укутывает ее одеялом. Я думаю о Бабе и Хамзе. О Лейле.
Пожалуйста, будь в порядке, Лейла, я молюсь. Пожалуйста.
— Что ты делаешь в течение дня? — спрашиваю я, пытаясь сменить ужасную тему на менее ужасную.
— Для денег? У меня есть семья в Германии. Они присылают немного, когда могут.
Я играю со своими пальцами.
— Больница не платит, но есть чем помочь людям. Хотя кто знает, останусь ли я надол…
Немедленно замолкаю, и Кенан поднимает глаза, нахмурив брови. Ему легко сложить все воедино, судя по унижению на моем лице. Я прижимаю руки к груди, произнося ромашки, ромашки, ромашки. Не могу поверить, что позволила этому ускользнуть. Должно быть, это недостаток сна и сегодняшний ужас, который меня настиг.
— Ты собираешься уехать? — он спрашивает.
Я размышляю минуту.
— Не знаю.
Он выглядит растерянным.
— Ты не знаешь?
Я прикусываю язык.
— Разве ты не уехал бы, если бы была такая возможность?
У него есть два очень истощенных брата и сестры, которые находятся под его опекой, и это повод уйти, так что же его останавливает? Больница — единственное, что меня удерживает.
— Нет, — говорит он без колебаний, глядя мне прямо в глаза.
— Что… что насчет Юсуфа и Ламы?
Он резко вздыхает и смотрит на Ламу. Ее лицо сморщилось от боли, рот приоткрылся при дыхании. Пряди волос прилипли к ее лбу, и Кенан убирает их, его пальцы трясутся.
— Я бы… я бы, наверное, отправил своих братьев и сестер одних, если бы для них это было безопасно, но это не так. Юсуфу тринадцать. Ей девять. Они… они не смогут сделать это самостоятельно.
Смотрю на него.
— Тогда почему бы тебе не уйти с ними?
Грусть исчезает из его глаз, сменившись свирепой напряженностью.
— Это моя страна. Если убегу, если я не буду защищать ее, то кто будет?
Не могу поверить словам, которые слышу.
— Кенан, — начинаю я медленно, не знаю, из-за колеблющегося ли света свечи, но его щеки кажутся покрасневшими. — Мы говорим о жизни твоих братьев и сестер.
Он тяжело сглатывает.
— И я говорю о своей стране. О свободе, которой я по праву обязан. Говорю о том, чтобы похоронить Маму и Бабу и сказать Ламе, что они никогда не вернутся домой. Как… — его голос срывается. — Как мне это оставить? Когда я впервые за всю жизнь дышу свободным сирийским воздухом?
