— Да, конечно, я явился в Самарканд, понимая, что тут сейчас за настроения, но присмотрись к моему лагерю — со мной всего-то несколько сотен воинов. Разве с такими силами можно осадить город? В мои планы входило лишь ворваться туда и захватить девушку, дабы унять жар в чреслах. — Он скорчил гримасу и выразительно потер промежность.
— Желаю удачи. Да уймется твой жар скорее.
— А как ты, братец? Много у тебя народу?
— Когда подтянутся основные силы, будет больше шести тысяч, причем немало лучников.
На самом деле войско Бабура едва дотягивало до пяти тысяч, но он рассудил, что маленькое преувеличение не повредит.
На Махмуда это, похоже, произвело впечатление.
— Вот уж не думал, что Фергана способна выставить такое войско.
— Помимо ферганской знати и вождей с их людьми, я нанял воинов из горных племен.
— Давай нападем вместе! — пылко предложил Махмуд, схватив Бабура за запястье. — Ты получишь город и голову великого визиря, а мне достанется жена.
— Почему бы и нет? — улыбнулся в ответ Бабур, прекрасно понимая: при столь решающем превосходстве в силах ему не стоит особо опасаться Махмуда, даже если тот тоже все-таки зарился на трон Самарканда.
Пронизывающие зимние ветры, что завывали над равниной два месяца спустя, были ничем, по сравнению с той горечью, что испытывал Бабур, возвращавшийся со своим воинством на восток, в Фергану. Лохматые конские гривы обледенели, копыта вязли, проваливаясь в глубокий снег, надсадно хрипя, лошади выдыхали клубы пара. Кое-где снег был так глубок, что всадникам приходилось спешиваться, освобождая животных от своего веса, и тащиться пешком. Тут уж было не до поклажи: вьюки и переметные сумы оставались валяться на снегу.
«Все не так, как должно бы быть», — угрюмо думал Бабур, теребя кольцо на пальце. Оно все еще было ему велико, и сейчас казалось, что это подчеркивает тщетность его амбиций и постыдное унижение.
Вазир-хан ехал бок о бок с ним, укутанный в тяжелое шерстяное одеяло, с заиндевелой бородой и бровями. Мудрый Вазир-хан, уговаривал его снять осаду, еще когда бледные, чреватые снегом небеса лишь возвестили о неожиданно раннем приходе суровой, неблагоприятной для осаждающих, зимы. Но юный правитель не внял голосу рассудка и продолжал посылать людей на стены, даже когда Махмуд, так и не уняв жар в своих чреслах, увел своих людей домой, а наемные горцы, поняв, что обещанной добычи им не дождаться, бросили позиции. И вот теперь он расплачивался за упрямство и гордыню. Стены Самарканда остались неприступными, великий визирь самовольно, без всякого на то права, властвовал в городе и вынашивал далекоидущие планы, надеясь выдать дочь за сына могущественного владыки Кабула.
— Повелитель, мы вернемся, — промолвил Вазир-хан, как обычно, прочтя его мысли. Замерзшие губы еле ворочались, так что говорил он медленно. — Это был всего лишь поход. Представилась возможность, мы попытались ею воспользоваться, но обстоятельства сложились не в нашу пользу.
— Мне не по себе, Вазир-хан. Как подумаю обо всем этом, мне становится так больно, словно я получил глубокую рану…
— А ты, в известном смысле, и получил ее. Во всяком случае, приобрел опыт ведения военных действий, а это дорогого стоит. В следующий раз мы подготовимся лучше, и ты еще познаешь сладость успеха.
При всей скверности положения, эти слова несколько улучшили настроение Бабура. В конце концов, он был очень молод, являлся правителем собственной державы, и вряд ли с его стороны было такой уж слабостью признание неизбежного: ну, не взять ему Самарканда этой зимой. Слабостью было бы отчаяться, отступиться, но он знал, что не сделает этого, пока живет и дышит.
— Я вернусь! — вскричал он, перекрывая вой ветра, и издал боевой клич, которому научил его отец. И пусть снежная буря поглотила этот дерзкий вызов, в голове Бабура он продолжал звучать.
Глава 4
В Жирный город
Как хорошо, что за столь ранней и суровой зимой последовала столь же ранняя весна.
С балкона своих покоев Бабур смотрел, как мальчишки бросают с берега камни в еще замерзший Яксарт, видел, что лед проламывается и над ним проступает вода. Несколько овец, неосмотрительно вышедших на лед, провалились и были унесены холодным потоком. Их жалобное блеяние разносилось над рекой всего несколько секунд.
На равнине за рекой снова был разбит лагерь: его вожди привели своих людей. На сей раз он разослал гонцов и в более дальние края, призывая кочевые племена с севера, юга, востока и запада, и суля всем богатую добычу. Орды Шейбани-хана еще зимовали далеко на севере, и сейчас, по мысли Бабура, было самое удачное время для удара. Скоро он отдаст приказ о выступлении.
Но прежде чем погрузиться в нескончаемые хлопоты, связанные с самаркандскими делами, юному правителю надлежало оказать почтение матушке, и он поспешил в ее покои. Теперь его отражение в ее полированном бронзовом зеркале было совсем не тем, что в час мрачной растерянности, после внезапной смерти отца. Несколько недель назад он отпраздновал пятнадцатилетие. На его подбородке уже пробивались волоски, он подрос и раздался в плечах. Голос стал глубже, да и кольцо Тимура больше не болталось на его пальце.
— Ты становишься мужчиной, сын мой, — с гордостью в голосе промолвила его мать, одаряя на прощание поцелуем.
И даже его бабушка, похоже, выглядела удовлетворенной. А удовлетворить столь требовательную, строгую старуху, с лицом, сморщенным, словно сушеный абрикос, и острыми, ничего не упускающими черными глазами, было не так-то просто.
— Когда город будет моим, я пошлю за всеми вами.
— Обещаешь? — вздернула подбородок Ханзада.
— Обещаю.
Он наклонился и поцеловал сестру, которая теперь, к немалому удовлетворению Бабура, отстала от него в росте на целых шесть дюймов.
У выхода из гарема он заглянул в открытую дверь, за которой находилось лишенное окон, освещенное масляными лампами помещение. Высокая молодая женщина в корсаже и просторных шароварах из цветастого розового шелка, склонившись вперед, расчесывала длинные, ниспадавшие волосы. Бабур ступил под низкую притолоку.
При виде правителя она преклонила колени, коснувшись лбом пола, и волосы разметались вокруг, словно поблескивающая лужица.
— Привет тебе, Бабур, повелитель Ферганы: да улыбнется тебе Аллах.
Голос ее, низкий, но чистый, выдавал происхождение от северных горцев.
— Можешь встать.
Она грациозно поднялась. У нее были миндалевидные глаза, стройная фигура и медового цвета кожа. В уголке ее комнаты Бабур приметил два грубых деревянных сундука, битком набитых нарядами.
