«Ударом сзади» – это была первая мысль практического порядка, промелькнувшая в гудящей, как набатный колокол, голове. Слизня убили, нанеся удар сзади. Судя по положению тела, это было именно так.
Наконец взяв себя в руки, он шагнул из темноты коридора в ослепляющую полосу света. Замешкался на секунду в проеме двери, не решаясь поднять взгляд и посмотреть туда.
Может быть, все-таки это был сон? Галлюцинация? А может – дурацкий розыгрыш? Что, если сейчас, увидев перепуганное, жалкое лицо Евгения, Слизень наконец поймет, что добился своего, заставил себя бояться? Поймет – и поднимется из кресла абсолютно живой, с пластиковой бутылкой кетчупа, торчащей из кармана твидового пиджачишки? Или, сжалившись над трусливым кроликом, совсем исчезнет, испарится бесследно, унося с собой и этот одуряющий запах бойни, который выворачивает наизнанку желудок?
Но нет. Не сон и не галлюцинация. Никакой бутылки с кетчупом, никаких признаков театральной бутафории. Вообще ничего такого.
Слизень был мертвый по-настоящему. Мертвый без сучка без задоринки, мертвый на все сто процентов. Последние сомнения покинули Евгения, едва он снова увидел запрокинутую назад голову и встретился глазами с остекленевшим взглядом незваного мертвеца.
Сухо выругавшись, он быстро прошел мимо, с трудом вспоминая, из какого угла комнаты доносится музыка и где нужно искать проигрыватель. Нашел, нажал на «стоп» и некоторое время стоял без движения, привыкая к тяжести обрушившейся с потолка тишины. Теперь, в этой тишине, он слышал гулкие удары собственного сердца, трусливо трепыхающегося где-то в районе пищевода. Сердце стало маленьким, похожим на сморщенную косточку южного абрикоса, острую по краям. Мучительно хотелось его выплюнуть.
Услышав за спиной тихие шаги, Евгений обернулся. Это была Яна, о которой на эти несколько секунд он просто забыл. Она шла к нему, торопливо пересекая разделяющее их расстояние, и всеми силами старалась не смотреть туда, куда тянуло взгляд, как магнитом. Подошла, больно схватила его за локоть и спрятала лицо у него на плече.
Не было сил протянуть руку и погладить ее по волосам. Не было сил сказать: «Успокойся». Был только страх, застрявший в горле, шершавый и противно шевелящийся.
– Смотри, – сказала Яна.
Проследив направление ее взгляда, он увидел на полу, прямо под ногами, неподалеку от расползающегося пятна липкой крови, топор. Орудие убийства – а в том, что это было именно орудие, сомневаться не приходилось, слишком отчетливо были видны мелкие капельки крови на светло-бежевой деревянной рукоятке, – лежало, брошенное рядом с жертвой сразу же после того, как исполнило свою функцию.
Слизня убили, ударив по голове топором. Тем самым, который уже несколько лет лежал у Евгения в хозяйственном ящике вместе с другими строительными инструментами – гвоздями, молотками, отвертками и стамесками. Сам он топором пользовался очень редко – в весенне-летний сезон, отправляясь с приятелями к кому-нибудь на дачу, или в лес, на шашлыки, брал иногда с собой, чтобы наколоть дров или разрубить крупный кусок мяса на несколько частей.
При этой мысли к горлу снова подкатил ком тошноты. Евгений сглотнул, наклонился и заставил себя взять топор в руки.
Так и есть – тупая сторона была покрыта тонкой пленкой успевшей свернуться крови, которая приобрела теперь зеленовато-бурый оттенок. Он некоторое время повертел топор в руках, отстраненно размышляя о том, что на рукоятке, по всей видимости, могли остаться отпечатки пальцев убийцы. И надо было быть полным идиотом, чтобы хватать в руки этот топор с отпечатками, потому что теперь уже не докажешь, что в его руках топор побывал уже после убийства. Не докажешь…
Только неужели и правда придется что-то доказывать?
По спине пробежал холодок и ударил током в кончики пальцев.
Черт, да что за ерунда такая? Это его топор. Он много раз брал этот топор в руки, там видимо-невидимо отпечатков его пальцев разной давности – и что, это что-нибудь значит?
Снова наклонившись, он положил топор на пол, на прежнее место, удивляясь тому, что старается положить в точности так же, как он лежал раньше. Было что-то гротескное в этой музейной тишине и трепетности обращения с «экспонатами», которые, казалось, бдительно охраняет мертвый, но от этого ничуть не менее грозный охранник.
Нужно было что-то делать.
Только он и понятия не имел что.
Эта мысль, пробившись сквозь наслоения страха, застала его врасплох.
За годы жизни он проштудировал горы книг. Тысячи книг – специальных, профильных, художественных и энциклопедических. Окончил десятилетку и вуз. Да и сама жизнь, всегда казалось, многому научила.
Только, как выяснилось, нигде – ни в одной книге и ни в одной энциклопедии – не было ответа на этот вопрос.
Что делать?
Что нужно делать, когда, вернувшись вечером домой с любимой девушкой, обнаруживаешь в собственной гостиной, украшенной воздушными шариками, безнадежно мертвого соседа, убитого твоим же собственным топором?
Плакать, съежившись в углу и утирая трусливые слезы? Звонить в милицию? В «Скорую помощь»? В пожарную охрану? Делать вид, что ничего не произошло, и продолжать жить дальше, игнорируя присутствие покойника, сидящего в кресле? Или – бежать?
«Бежать», – стукнуло сердце в горле, соглашаясь.
Бежать, чтобы не видеть, чтобы со временем забыть все это, как забывают страшный сон. Путь понадобятся недели, пусть месяцы и даже годы, но рано или поздно он наверняка забудет этот кошмар и снова станет таким же, как прежде. А иначе теперь каждый раз, заходя в гостиную, зажигая вечером свет, он будет ждать, что снова увидит здесь то, что увидел сегодня. Ждать и бояться.
– Женька, – прошептала Яна ему в плечо. – Женька. Нужно что-то делать. Нельзя же оставлять его… здесь.
При мысли о том, что придется дотронуться до мертвого тела, Евгения передернуло. Все, что угодно, только не это. Трусливые кролики не способны на такие подвиги. И сейчас совсем не тот случай, чтобы демонстрировать свою несуществующую храбрость.
– Ты о чем? – спросил он, надеясь, что как-то неправильно истолковал значение ее последней фразы.
– О том, что нужно… нужно как-то убрать его из квартиры, – упрямо повторила Яна и подняла на него глаза. – Понимаешь?
Глаза были темными, совершенно черными, и в них почему-то не было видно знакомых рыжих крапинок. Как будто та самая липкая бурая жидкость, растекающаяся сейчас у них под ногами, стерла, подавив своим темным цветом, рыжину из Янкиных глаз. В самой глубине этих глаз он видел сейчас свое отражение. Казалось, где-то там, по ту сторону черноты – его собственная душа, которую засосало в черные зеркала.
