Вдругорядь Лукич нарочно спор ученый затеял о первоматерии, что в камень философический обращается, Фламеля помянул. Князь мигом попался на удочку рассуждений о получении серебра и злата из ртути. А вот Она слушала молча, снисходительно улыбочкой поигрывала, да кривила бровь соболиную, дугой над глазом желтым с зрачком вертикальным выгибала.
– Все умные люди немножко алхимики… – наконец, произнесла. Припечатала, словно указ подписала.
И Сухоруков подхватил брошенную перчатку дуэли словесной:
– Хотя великий Корнелий Агриппа утверждал, что «нет большего безумия, чем вера в то, что можно выделить и удержать неуловимую субстанцию али овладеть невидимым и испаряющимся веществом. Но запахи угля, дыма, серы, навоза, ядов и мочи становятся для них слаще меда – великим удовольствием». Вот ведь как метко сказано, матушка! И кем? Алхимиком!
– Но… неудачником, – фыркнула Она и повела белым плечиком, плечиком мраморной богини. —
Он язвил, о да! Однако при этом не мог не признать, что «множество замечательных открытий обязано своим происхождением алхимии». Можно, любезный Лукич, можно овладеть и Незримым.
Она сама подтвердила, что кан можно возродить!
Внезапно ее глаза из золотистых стали непроглядно-темными, завораживающими.
– Вот только тебе зачем Незримое, а? – спросила, словно учуяла что-то. Волчица проклятая!
Он шуткой отбоярился, мол, чудо постичь хочется. Вроде, поверила.
– Ну, ступай, коли так, – хмыкнула. А напоследок бросила страшное: – Иди, Лукич, иди. Бродить тебе, покуда Я не вернусь…
Нет, не вернуться тебе, не повернуть по ледяному потоку вспять! Уж он все силы на то положит, а найдет средство кан изобрести, али Перстень Япетов воротить. Вот только камень философический жертвы кровавой от него требует. Ну, да и это поправимо, сумел же убедить он Темного Императора, что вернется на царство он из мира теней, жертву великую добыв. Недолго юному княжичу осталось, недолго ему грязь питербурхскую месить…
…А ведь он когда-то страстно желал увидеть Ее своей царицей…
Сухоруков с ненавистью поглядел на миниатюрки из слоновой кости с изображением отпрысков Светтейшего, а потом с силой швырнул их в ручей, через сад его протекающий. Не помешает Она ему, на сей раз, не помешает.
Всегда мешала, и мир был на Ее стороне. Как тогда, как тогда…
Зима 1714 г.
Первой, кого Она увидела в битком набитом людьми зале, была женушка Алешки, горемычная София-Шарлотта.
Она не поверила своим глазам. Жена царевича жалась к пьяному денщику царя Сухорукову. А тот провел языком по ее шейке, совсем не лилейной, и ударил принцессу по тощему заду.
– Ой, лихонько! Да я руку отбил о твою костлявую задницу, прынцесс! На тебя даже пьяный не позарится! – сипло рассмеялся Сухоруков.
Она видела, как София-Шарлотта, вырываясь из лап денщицких, борется со слезами.
– Манька, ступай к Софии-Шарлотте! Отведи ее в покои царевича! – приказала она служанке. Манька бросилась сквозь пьяную толпу отыскивать плачущую принцессу.
Она же подняла воротник сребротканого плаща и двинулась в глубь зала, откуда раздавались дикие, безумные крики. Никто не обратил на нее никакого внимания.
С невозмутимой брезгливостью Она растолкала мужчин, обступивших стол и азартно ревевших:
– Да! Здрав буде, царевич!
– Он сейчас ее объездит, объездит! Парень-то сущий конник! Молодца!
– Дай ей шпоры, царевич!
Сухоруков вприщур следил за тем, как Она чуть приподнялась на цыпочки, разглядывая пасынка.
Волосы у того разметались по плечам, взмокшая от пота рубашка налипала на тело. На царевиче были высокие ботфорты, портки спущены до колен. Под ним на столе егозила на животе девица. Алешка ржал, ровно коняга, сжимая грудь девушки одной рукой, а второй похлопывая ее по пышным бедрам:
– Но! Но, моя лошадка! Поехали! – кричал он. Его пьяные сотоварищи свистели и подражали конскому ржанию. Вполне удачно, кстати. Девица и сама хохотала во все горло. Сухоруков видел, с какой брезгливостью разглядывала Та пьяную девицу, коя и в самом деле выглядела глуповатой простушкой: белокожая, с толстым носом «картошкой» и губастым ротиком. Она уж и прочь пойти собралась, да царевич не вовремя крикнул:
– Сейчас, сейчас, я вам наследничка государства российского заделаю! А с доской немецкой, тощей, ни за что не лягу! Пусть в монастыре пылится!
И тут Она, не задумываясь, вскинула зажатую в руках плеть, которую несла с собой, с лошади спешившись, и прошлась по спине Алексея.
Царевич закричал истошно и отшатнулся от девицы.
– Да кто посмел… – прорычал он, оглядываясь. Сухоруков затаил дыхание: ну, давай, давай, царевич, покажи зубки!
– Прикройся, Алексей Пиотрович, – сдерживая клокочущую ярость, приказала Она.
Девица с визгом схватила разорванную одежонку, глядя, впрочем, на царицу с явным вызовом в глуповатом взоре. Пьяная компания быстро трезвела, торопливо раскланиваясь с Госпожой. Сухоруков заскрипел зубами с досады: Она всегда побеждает!
Вот и Алешка покорно прикрылся, побелев от бессильной ярости. Глаза почти вылезали из орбит, а губы кривились с ненавистью. «Покажи зубки, царевич, давай же!» – мысленно заклинал его Сухоруков. Но Алексей лишь поклонился этой… волчице.
– А-а, царица, всемилостивейшая мачеха. Какая неожиданная честь для меня. В гости ко мне пожаловала? А на кой ляд, позволь узнать?
– Только одного ради – наследника твоего, – сердито произнесла Она. – Пойдем! – приказала гневно.
А он… Сухоруков даже задохнулся от обиды. Он последовал за Ней, как покорная овца на бойню.
– Куда идем-то? – только и смог, что спросить жалобно.
А Та с силой толкнула его.
– Дорогу-то ты, поди, лучше моего знаешь. В спаленку твою. София-Шарлотта уж заждалась тебя. Идем.
– Я не хочу никакой Софии-Шарлотты! – встрепенулся царевич.
– Шагай, давай, цесаревич, – прикрикнула на него волчица.
И Алешка послушался.
София-Шарлотта уже сидела на кровати, дрожащая, жалкая, голая. На руке горело пятно – памятный щипок пьяного денщика. Глаза опухли от слез. Служанка царицына разводила огонь в нетопленой печи.
Алексей задрожал, то ли от холода, то ли от ненависти неразрешимой.
– Я не хочу! Я не хочу! Она противна мне! Тогда уж лучше, как батюшка, с денщиками! – И царевич сплюнул. В гневе стянул с себя штаны и вызывающе повернулся к царице. – Видишь, что она со мной делает, эта ведьмачка немецкая! Нет ничего удивительного, что детей у нас не родится! – сквозь слезы отчаянно рассмеялся он.
– А еще от нее воняет! – добавил Алешка брезгливо.
Она оглядела его с презрением.
![Сибирский кавалер [сборник] - Борис Климычев](https://cdn.chitaem-online.com/s20/8/5/9/3/8593.jpg)
