Читаем без скачивания Не уходи. XIX век: детективные новеллы и малоизвестные исторические детали - Алекс Норк

— Да-да.

Дверь вдруг открылась и на пороге объявился веселого вида красивый молодой человек... застыл, недоуменно глядя на жандарма в генеральских погонах, да и мы производили впечатление людей неслучайных...

Казанцев только спросил:

— Он?

Доктор, не глядя в сторону появившегося, несколько раз мелко покивал головой.

Веселое выражение гостя сменилось на серьезное, и мне показалось по новым чертам лица — умное.

Он перевел взгляд с нас на своего удрученного брата... постоял так несколько секунд, сделал шаг назад и медленно закрыл за собою дверь.

— Зачем вы его отпустили, Дмитрий Петрович?!

— Интуиция, мой милый. А вы, доктор, снимайте халат, принимайте гражданский вид — сейчас едем.

Едва он успел договорить, как из приемной раздался противный и понятный любому стрелявшему человеку хлопок.

— Интуиция, — повторил Казанцев и внимательно посмотрел на меня.

И видимо, ему не понравилось мое «смятение чувств» — человек ведь остался бы жив при задержании, дальше должен следовать законный публичный суд...

— А ты видел, каким весельчаком он сюда явился? Это после убийства человека, даже двоих, учитывая ее беременность.

— Собаке собачья и смерть, — спокойно откомментировал дядя.

Дома у меня не шел из головы вид трупа в приемной и равнодушно-грубое к случившемуся со стороны Казанцева и дяди отношение.

Я даже выпил вина, чтобы немного себя успокоить, сел в кресло...

Без мыслей какое-то время...

А ведь оба моих старших товарища — дети войны, воевали уже в двадцатилетнем возрасте, и не только под пулями — в «штыковые» ходили.

Кто для них этот хлыщ, запросто убивший беременную женщину?

Да, он просто не человек.

Грустно живет Россия — всё вместе: и герои и подлецы, причем вторые устраиваются и чувствуют часто себя лучше первых.

Вот Строганов Сергей Григорьевич, в возрасте за шестьдесят уже лет добился допустить себя до действий в Крымской войне, и хотя очень старались привязать его только к штабным делам, два раза ходил в контратаки.

Завтра мы с дядей приглашены им на ужин. А сейчас хочется мне, перешагивая через события, о которых расскажу позже, вспомнить один из двух наших спектаклей-Гамлетов.

Тот, где я играл, и где чувство подсказывало — ох, не будет тут никакого благополучия.

Шагну сразу на полгода вперед — сентябрь, начало университетских занятий и наша премьера «Гамлет».

Готовился я очень серьезно, и прочие артисты тоже. Прекрасная Ольга дорепетировала безумье Офелии до точки, когда сама уже заговариваться начала.

К моменту этому главным режиссером театра стал Сашка, и в коллективе не было споров: закончил историко-филологический факультет Московского университета, потом два года учился в Гарварде, артистические способности несомненные — в общем, все «за».

И вот, до захода еще в гримерную почувствовал я некую странность — корзинки пронесли — прикрытые материей, но разглядеть удалось — там вино.

Ладно, оно к банкету после спектакля, хотя — многовато.

Сашка шепчется со вторым режиссером и явно дожидаются, когда я скроюсь в гримерной. И Сашка теплый уже. Это не страшно, роль тени отца Гамлета — простонать три фразы и пей себе дальше.

Всё это я, однако, отбросил — настраиваться надо, в роль за пять минут не войдешь.

Мой выход — первый, после третьего звонка я, давя волнение, подхожу к кулисе, Сашки-призрака нигде не видно, второй режиссер показывает уже мне выход на сцену.

... первое что я вижу — сидящего на ступеньке лестницы декоративной башни Сашку и слышу:

— Ну здравствуй, сынок.

Первая мысль — гад этот отчаянно напился... однако на морде лица сознательное вполне выраженье, и у меня вырывается:

— Здравствуйте, батя!

Да, пьяноват он, но не то что бы очень.

— Вот, сын, как свидеться довелось.

Я уже рад, что Сашка-призрак не зовет меня вверх на башню — свалится еще, сукин сын.

Набираюсь силы и ёрничаю:

— Да уж, надеялся — при лучших произойдет обстоятельствах.

— Сын, не суди строго, дай слово сказать.

— Да говорите.

— Пока ты в Вероне науки изучал...

— В Падуе.

— Ну хрень редьки... так вот, события у нас — надоело мне всё. Мать твоя надоела, а я ей тоже.

— Понятное дело, если каждый день глаза наливать.

— Не поэтому, сын. Всему срок свой выходит. К тому же девушка у меня завелась из простой купеческой семьи.

Что мне делать, как не включаться в игру?

— И как же теперь эта девушка?

— Не тужи, я ей нормально оставил. А мамаша твоя и твой дядька интимный интерес взаимно проявлять начали.

— Тьфу, батя, вы бы при людях хоть постыдились чуть-чуть.

— Жизнь, сынок, у нее разные стороны. В общем, решил — выпью на сократовский манер цикуты и положу всему бордельеру конец.

— А государством управлять?

— Да ты вспомни: пока мы с тобой по Англиям-Франциям на рыцарские турниры, пока с Генрихом VIII нажирались элем...

— Это вы с ним элем нажирались! — не выдержал я компромата.

— Вот. Дядька тут всё хозяйство тащил: с рыбаками, купцами, таможней. Умница он, трудяга. В общем, хватанул я этой цикуты... видно с перебором, потому что пронесло сперва сильно, но потом ка-ак заснул...

Сашка зевнул во всю пасть и машинально полез рукой за коньячной фляжкой.

— Батя!

— Ах да. Молодец твой дядька, он и за Полонием присматривал, глянь — всё королевское серебро на месте.

— А вот и не всё! — съядовитничал я.

— Ну, малую мзду каждый должен иметь.

— Это что же вы за государство выстроили, где кроме законных доходов еще каждый мзду должен иметь?

Сашка жестом гоголевского городничего показал на зрителей:

— Сынок, ну с кем живем!

Публике эта оскорбительная шутка пришлась, однако, по вкусу, и стали громко смеяться.

И тут громко в миноре зазвучала траурным маршем донельзя знакомая музыка... через несколько секунд она транспонировалась в мажор и стала обретать веселенький темп, а скоро все уже пели Gaudeamus: Viva Academia, viva professore!..

Публику стали обносить вином, мужчин просили расставлять стулья поближе к стенам для пространства для танцев.

На сцену вышли артисты, понявшие уже, что хохма состоялась и спектакля не будет.

Я сразу ушел разгримироваться, и вон из театра.

Вечером написал Сашке письмо: либо он оставляет режиссерское кресло, либо я оставляю театр. Но отправить уже не смог: Сашка ночным поездом укатил на две недели в Париж, сообщив всем, что там ему веселее пьется.

Конфликт, конечно, затерся, и был затем второй «Гамлет» — история совсем другая, и позже будет рассказана.

Следующим вечером мы ужинали у графа Строганова, с еще несколькими гостями, но круг приглашенных был маленьким. Присутствовал, в том числе, генерал-майор Александр Васильевич Трубецкой. Было ему уже близко к пятидесяти, но вид имел моложавый и привлекательный. Все знали о нем две главные вещи: Трубецкой был ближайшим другом Дантеса и платоническим возлюбленным, какое-то время назад, супруги Николая I Императрицы Александры Федоровны (дочь Прусского короля Вильгельма III Шарлотта). «Платонизм» был следствием двух причин: категорическим запретом врачей Императрице вести интимную жизнь после семи рожденных детей и двух выкидышей и (!) личным контролем за неприближение к ней самого Николая I. Список на танцы с Императрицей составлял он сам.

Жена Александра I Елизавета была ангелически красива, были другие красавицы, но Александра Федоровна превосходила всё возможное. Именно ее Жуковский провозгласил: «Гением чистой красоты», фраза была всего лишь повторена, по другому поводу, Пушкиным. Даже не кулуарным, а официальным именованием Императрицы, значилась «Белая роза». Огромный художественный талант — она прекрасно рисовала, лепила, чувствовала стихи, как говорили, «сердцем»; сейчас лечилась где-то заграницей; мы не знали, что жить ей осталось несколько месяцев — она умрет в октябре этого 1860-го года.

Интересного в разговорах было много, но главным для меня осталось ощущение сразу нескольких эпох, живых — вот рядом или напротив меня.

Сергей Григорьевич Строганов — герой наполеоновских войн, уже столь исторически далеких, что живые участники того времени казались неправдоподобными, Пушкин, ставший давно легендою, а вот сидит Трубецкой, знавший его отлично в бытность свою молодым кавалергардом, и на последнем до дуэли балу, сказавшим в ответ на злобную реплику Александра Сергеевича: «Вы и сюда свою желчь принесли, оставили бы ее на время ради бала». Пушкин не оставил, он вообще не стеснял себя словами в чужие адреса, хотя к любым в свой собственный относился с пристальной подозрительностью. «Характер был невозможный, — продолжал Трубецкой, — мы все, невзирая на это, обожали его поэзию, боготворили как национального гения, а ему всё казалось, что недостаточно уважаем». Трубецкой не скрывал своего малоприязненного отношения и к Наталье Пушкиной-Гончаровой, еще не достигшей к нашему моменту пятидесяти лет, красивой, бодрой... но жить ей оставалось всего четыре года. Александр Васильевич, не считаясь с возможно более теплыми чувствами других гостей, называл Наталью Николаевну «дурой», «глупой курицей» и еще чем-то, не менее «лестным». «Вот Катя, — сказал он про жену Дантеса, старшую из сестер, — была умна и чудо как обаятельна. Если Натальей все любовались, то рядом с Катей было тепло. И смотрите, какой замечательный брак у них с Жоржем вышел. А средняя — Александрин — это демон какой-то. Недаром они с Пушкиным вляпались друг в друга — оба одной породы».