— Подобный поступок не извиняется, вы должны были бы умереть со стыда. Совершивший этот поступок навсегда посрамлен, вы человека осыпаете самым нежным вниманием, ласками, поцелуями, а когда я вас спрашиваю потом, кто он такой, вы едва можете назвать мне его имя.
— О каком человеке говорите вы? — вскричал трактирщик, совсем ошеломленный. — Если только я его знаю, я вам назову его имя. Я никого не ласкал, за коньяк ручаюсь, что он настоящий, самый лучший!
Гранжерал, вытерев пот с лица, крепко пожал Шатулье руку и продолжил:
— Поступок этот более бесчестен. Снизойти до того, чтоб предать свою душу, и если бы со мной случилось то же, то я повесился бы от раскаяния и стыда?
— Чтоб я повесился, сударь! — вскричал в ужасе трактирщик, делая усилия, чтоб освободить руку, которую все еще держал Гранжерал. — Нет, сударь, я не пойду вешаться. Вот мило… Нет, сударь я ничего не сделал такого, за что бы следовало меня повесить, слышите ли, ничего? У меня просили коньяку, я его принес, а вы говорите, что меня надо за это повесить. А если вы на меня злы, то это еще не резон наговорить мне кучу глупостей!
— Как, из Мольера глупости! — вскричал Гранжерал, выпуская в негодовании руку Шатулье. — Какой вы варвар, настоящий вандал, посмотрим, каков ваш коньяк…
— Вы меня очень конфузите, сударь!..
— Я играл вам сцену из «Мизантропа»… впрочем, ваш испуг доказывает мне, что я хорошо исполнил свою роль, хорошо изобразил человека озлобленного светом. Это мне льстит, это похвала моему таланту. Благодарю вас, тысячу раз благодарю.
— Не за что, сударь, но в другой раз, прошу вас, предупредите меня, когда вы сцену захотите сыграть… Не наводите на меня такого страха.
Кюшо и госпожа Гратанбуль оставались равнодушным зрителями того, что вокруг них происходило. Муж Элодии делал жженку, мать Альбертины пила то вино, то ликер, а иногда смешивала то и другое вместе.
VIII. ОБОЛЬЩЕНИЕ
Во время всеобщего движения и шума Анжело взял руку Вишенки и произнес самым нежный голосом, на какой только был способен:
— Посидите же минутку со мной.
Девушка, не долго церемонясь, с удовольствием уселась около красивого молодого человека, улыбаясь, взглядывала на него, потом опускала глаза и снова поднимала их.
Анжело взял руку Вишенки и слегка сжал ее:
— Как вы очаровательны, милая Вишенка, я еще так мало знаю вас, а уже влюблен, влюблен как безумный!
— О, господин Анжело, вы шутите! Разве можно влюбиться так вдруг… и потом в бедную девушку, меня нельзя любить, не смейтесь же надо мной, нехорошо насмехаться.
— Смеяться над вами, Вишенка, как можете вы заподозрить меня в этом! Нельзя вас любить, говорите вы? Вас можно любить много, даже слишком много. Вы так прелестны, у вас такие очаровательные глаза, в них какое-то чарующее выражение. Что же это вы их опускаете теперь, это верно, чтобы наказать меня за мое обожание.
Вишенка покраснела от удовольствия, она еще не привыкла слышать такие любезности, потому что господин Шатулье всегда старался удалить ее, когда появлялись в гостинице молодые путешественники, потому очень понятно, что сильное, трепетное волнение охватило ее сердце, когда она слушала речи Анжело. Наконец молодой человек, привыкший в театре к любовным декламациям, умел придать своему голосу вкрадчивое и нужное выражение, он имел все, что только может затронуть сердце женщины, тем более такой неопытной, да, впрочем, и опытность не всегда предохраняет от соблазна.
— Вишенка, можете ли вы меня немного полюбить? — Анжело заглянул ей в глаза.
— А если я вас и полюблю, к чему это поведет?
— Во-первых, моя милочка, когда любят, то не допускают подобных размышлений, непреодолимое чувство влечет к любимому существу. Вот, например, как меня влекло к вам, лишь только я вас увидел, не думайте же, чтобы любить, чтоб обожать, нужно знать друг друга месяцы, недели… это заблуждение, моя милая, влюбляются тотчас же, говорят это, доказывают, а знакомятся после.
— Как вы на все это легко смотрите!
— А что, вы уже любили… или предпочитали кого-нибудь?
— О! Нет, никогда… но вам, может быть, покажется странным слышать это от такой простой девушки, но всех этих мужиков, мастеровых, извозчиков я терпеть не могу, хотя они и стараются иногда заигрывать со мной. Я с ними не так, как с вами, обращалась.
— Так, значит, я вам больше их нравлюсь.
— Да, вы не то что они. Вы актер, вы так много выше их, вы… да я не знаю, право, как выразиться… Надо иметь много таланта, чтоб играть в театре, чтоб так хорошо петь и говорить.
— Не всегда нужно иметь большой талант, Вишенка, у некоторых его совсем нет.
— Зачем же они играют в таком случае?
— Одни из самолюбия, другие из любви к искусству.
— Скажите, пожалуйста, всегда ли вы между собой так веселы и так любезны, как, например, сегодня?
— Всегда, у нас нет печалей, мы не думаем о будущем. Сегодня нас освищут, мы завтра ждем аплодисментов, иногда смеемся друг над другом, а все ж друг другу помогаем, обходимся, когда нет денег, а когда имеем, то делимся еще с теми, которые беднее нас. Веселимся, пьем ли воду иль шампанское. Вот, как нам живется, милая Вишенка.
— Да, это хорошая жизнь.
— Если вам она нравится, то кто же вам мешает сделаться актрисой?
— Что вы говорите… мне сделаться актрисой…
— Вы умеете читать, и совершенно достаточно. Лишь бы вы сумели прочесть вашу роль, иные актрисы едва по складам читают… Их друзья или товарищи прочитывают им их роли, что очень неудобно во время репетиции, затем, кто же сказал вам, что у вас нет таланта, может быть вы и очень способны. Есть так много скрытых талантов, таких, которые не умеют показать себя, пробить себе дорогу. Недаром сказал один философ, что есть много людей, которые живут и умирают, не разработав своих дарований.
— Что же это значит?
— Вот что это значит: многие вследствие недостатка смелости или по каким-либо другим причинам проводят жизнь свою без всякой пользы, прозябая в глуши отдаленных селений, между тем как они, быть может, были призваны к высоким целям, должны бы были выдвинуться вперед, блистать… заставить говорить о себе. Знаете ли, Вишенка, я знаю вашу историю, нам все рассказал трактирщик. Из этого следует, что вы можете совершенно самостоятельно распоряжаться собой, вы можете свободно оставить эту гостиницу, когда вам вздумается, и господин Шатулье и его жена не могут воспрепятствовать вашему отъезду.
— Я это очень хорошо знаю.
— Хотите узнать ваших родителей по медальону, находящемуся у вас? Вам легче будет сделать это в большом городе, нежели здесь. Случайность может навести на след тайны. Оставаясь в этой гостинице, вы ничего не узнаете, вас не ищут, вы сами должны искать.
