class="a">[34], застрявшей на мелководье, ни боли Цанлуна[35], сломавшего рог, так и господину нет нужды обсуждать снег с насекомыми.
Огонек в масляной лампе дрогнул, и Чжоу Фэй, потирая глаза, заметила, что за окном уже рассвело. Она подняла руку и погасила свет. Тушь в чернильнице высохла, но добавить воды она поленилась и, словно грязью, небрежно нацарапала последний отрывок Семейного завета. Старая кисть от ее яростного нажима чуть не облысела.
Накануне ночью глава Ли вытащила их с Ли Шэном из передряги на Чернильной реке. Там, под нитями Цяньцзи, Чжоу Фэй думала, что если все-таки выживет, то дома с нее обязательно три шкуры спустят. Вопреки ожиданиям, Ли Цзиньжун, конечно, посердилась, но почти ничего не сделала: только в спешке посадила их под замок и приказала каждому двести раз переписать Семейный завет, чтобы подумали над своим поведением. Ни пронизывающего ветра, ни палящего солнца, ни невыносимой боли или зуда; хочешь сидеть – сиди, хочешь лежать – лежи. Подобного «благословения» Чжоу Фэй никогда еще не получала – обычно так наказывали только провинившуюся Ли Янь.
Не прошло и половины ночи, как девочка неразборчивым почерком доцарапала Семейный завет в двухсотый раз. Задумчиво закусив и без того истерзанную кисть, она растянулась на маленькой лавке, что стояла рядом со столом. Ее взгляд уперся в потолок, а в голове снова и снова прокручивались события прошлой ночи. Ли Шэн выиграл время, и глава Ли так и не смогла догнать чужака, так что тот наверняка успел скрыться.
Чжоу Фэй рассудила так: то, что она сейчас могла спокойно лежать в этой комнатушке, по большому счету было заслугой именно господина Се. Глава хотела схватить его, но поднимать шумиху не собиралась, и беглецы в конце концов отделались лишь легким испугом. После долгих раздумий Чжоу Фэй пришла к выводу, что единственным человеком, которого боялась потревожить Ли Цзиньжун, мог быть только отец. Все ее мысли сходились к тому, что такое знакомое на слух имя «господин Ганьтан», упомянутое чужаком, принадлежало папе.
Но кому он мог понадобиться?
Сколько Чжоу Фэй себя помнила, на улицу Чжоу Итан почти никогда не выходил, с местными общался редко, а посторонние его и вовсе не видели. Только во время болезни он покидал стены своего дома, а когда чувствовал себя лучше, в любое время года предпочитал оставаться во дворе: читал, играл на гуцине[36] и даже предавался мечтам взять себе несколько учеников… К сожалению, даже в гороскопе Ли Шэна[37], не говоря уже о жене и дочери, не оказалось ни намека на чувствительность: все трое под звуки гуциня только разминали пальцы от скуки да без конца зевали.
В отличие от учителя Суня, человека устаревших взглядов, из-за которого Чжоу Фэй пришлось терпеть побои, отец был просто образованным и обходительным книгочеем. Здоровье его оставляло желать лучшего, прочим же он ничем не выделялся. Мог ли он скрывать какое-то необычное прошлое? Чжоу Фэй ненадолго задумалась о зловещем Цяньцзи, что в Чернильной реке, и о чарующем цингуне господина Се, и сомнения вновь одолели ее. Девочка невольно представила своего отца героем легендарных ста восьми записок путешественников[38] и тут же приписала ему участие в десятке кровавых историй о любви, ненависти и мести.
Спокойно ей не лежалось. Поворочавшись с боку на бок, Чжоу Фэй в конце концов поднялась и, прислонившись к окну, выглянула наружу: как раз было то время суток, когда дает о себе знать накопившаяся за ночь усталость. Вот и ученики, оставленные следить за провинившимися, сладко задремали. Немного подумав, Чжоу Фэй отыскала обувь, бросила одну туфлю под стол, а вторую – под кровать. Затем, опустив полог, свернула одеяло так, чтобы оно напоминало фигуру человека, раскидала по столу листы, исчерканные правилами из Семейного завета: будто бы всю ночь добросовестно писала и теперь уснула, укрывшись с головой. Одним рывком Фэй вскочила на поперечную балку, привычным движением сняла несколько незакрепленных кусков черепицы и тайком сбежала из своего заточения.
Как раз когда Чжоу Фэй решила «полюбоваться видами» с высоты, неподалеку раздался треск. Она подняла голову и присмотрелась – неужели крышу облюбовал еще один подозрительный «господин»[39]? Разделенные лишь двором, они обменялись с Ли Шэном растерянными взглядами, оба отвернулись, сделав вид, что не видели друг друга, и разбежались в разные стороны.
Чжоу Фэй отправилась к дому отца, но так и не решилась подойти ближе и лишь наблюдала издалека: за долгие годы состязаний с главой Ли в сообразительности она узнала свою мать достаточно хорошо, чтобы понять – совсем не предпринять никаких мер та не могла. Поэтому, набравшись терпения, девочка еще раз огляделась: и в самом деле, в бамбуковой роще за двором и возле подвесного моста в засаде сидели ученики.
Во дворе Чжоу Итана было тихо. Скорее всего, он еще не проснулся. Пока Фэй замешкалась, размышляя, как лучше пробраться внутрь, послышались птичьи трели. В горах Шушань круглый год царила весна: цветы и листья никогда не увядали, и к постоянному щебетанию птиц все давным-давно привыкли, так что она поначалу не обратила на звук никакого внимания, но он раздавался все ближе и ближе, будто и вовсе не собираясь прекращаться. В какой-то момент трели начали раздражать, и Чжоу Фэй уже готова была бросить камень, чтобы сбить эту расшумевшуюся трещотку, но, обернувшись, увидела на большом дереве Се Юня, который, не сводя с нее глаз, расплывался в приветливой улыбке.
Ли Цзиньжун всю крепость перевернула, охотясь за ним, что явно не доставило ему большой радости: одежда порвана, подол обрезан, к растрепанным волосам пристал мокрый от росы листок. На руках и шее виднелось несколько новых царапин. И пусть выглядел он гораздо хуже, чем прошлой ночью на Чернильной реке, лицо его озаряла беззаботная улыбка: словно его подобные передряги ничуть не волновали и ничто не могло помешать ему насладиться горным видом на рассвете в обществе прекрасной «водной феи».
– Ваши Сорок восемь крепостей так сложно устроены. Я совсем выбился из сил, пока нашел это место, – вздохнул Се Юнь и снова помахал ей рукой, после чего бесцеремонно спросил: – Ты дочь главы Ли и господина Чжоу?
Чжоу Фэй несколько замешкалась. Среди ее ровесников общаться было почти не с кем, поэтому она привыкла держаться особняком. К тому же Ли Цзиньжун намертво вбила ей в голову мысль, что лишний раз рта раскрывать не стоит, мол «делай свое дело да помалкивай». За столь короткое знакомство девочка не успела понять, друг ей или враг этот господин
